Реорганизованная преступность. Мафия и антимафия в постсоветской Грузии

Однако мнения респондентов рисуют картину, в которой воры в законе вовлекались в отношения «патрон – клиент» только на микроуровне, в то время как государство в ряде случаев терпело и использовало их существование, а иногда подавляло их в силу политической целесообразности. Этот прагматизм в отношениях между ворами в законе и государством сохранялся и в 1990-е годы. Однако с вступлением Грузии в «смутное время» [Zurcher 2006] говорить о государстве вообще стало трудно, и оппортунистические, ситуативные отношения между ныне деморализованными правоохранительными органами, политическими деятелями и ворами в законе стали более открытыми. Эти новые условия зарождающегося слабого государственного капитализма повлияли на стратегические отношения между государством и ворами в законе и изменили их.

Клиентские отношения, договоренности и интеграция с государственными структурами в 1990-е годы

Если в 1980-е годы сеть воров в законе могла стать добычей субъектов государственной власти, то к середине 1990-х годов она стала одним из элементов общества, претендующих на активы разваливающегося государства. Более того, воры в законе в это время могли торговаться за политическое покровительство гораздо более открыто, чем раньше. Новое правительство, вновь возглавляемое Шеварднадзе, должно было предоставить особые привилегии властным группам внутри и за пределами государства. Кухианидзе сообщает, что в период с 1991 по 2003 год «воры в законе, контролировавшие теневой бизнес через свою связь с коррумпированными государственными чиновниками, использовали широко распространенную практику проникновения в парламент Грузии. Это защищало их незаконный бизнес путем принятия коррумпированных законов и “захвата” государства» [Kukhianidze 2009: 220]. Точно так же Дарчиашвили обнаружил, что бывают случаи, когда так называемые воры в законе определяют результаты тех или иных выборов. Некоторые политические лидеры во время своих избирательных кампаний посещают их в разных уголках Грузии в поисках поддержки [Darchiashvili 2006].

Стефес обосновывает возможность такого захвата государства системной и децентрализованной коррупцией, возникшей в Грузии в результате краха ранее централизованной системы коррупции при советской власти. Фрагментация государственной власти привела к тому, что «коалиции местных и региональных чиновников и преступных группировок успешно захватили ключевые секторы экономики и подорвали формирование формальных государственных и рыночных институтов» [Stefes 2006: 35]. Организованные преступники в Грузии, как и в других постсоветских республиках, предложили свою специализацию на насилии в подавлении рыночной конкуренции влиятельным предпринимателям и бывшей номенклатуре. В обмен на такие услуги преступники приобретали акции предприятий и проникали в экономику и государственные структуры.

Этот период характеризуется большей степенью интеграции воров в законе с остатками грузинского государства, чем в советские времена. Впрочем, это утверждение должно быть подтверждено. В это время также увеличилось количество воров в законе, и не все из них обязательно имели в грузинском государстве и экономике контакты на высоком уровне. Многие из них покинули страну, оказавшись в постсоветский период жертвами в большей степени, чем в советские времена [AOCU 2004]. Конечно же, угроза свободной деятельности воров в законе в Грузии в 1990-е годы проистекала не от согласованного натиска государственного законодательства и идеологически обусловленных директив по борьбе с преступностью, как это было при советской власти. Вместо этого угроза хищнических атак на сети доверия воров в законе исходила от недееспособных, локализованных остатков некогда разветвленного аппарата государственной безопасности, не скованного более центральной властью и идеологическими ограничениями. Кроме того, возросло давление со стороны других групп, таких как военизированные формирования, например Мхедриони[50]. В этой изменчивой среде многие воры в законе продолжали практиковать отношения «патрон – клиент», подкупая местных полицейских начальников для защиты или для того, чтобы их оставили в покое.

Как и в других процессах, отношения «патрон – клиент» между ворами в законе и полицией, по-видимому, стали более открытыми в 1990-е годы. С коллапсом возможностей государства и продолжающимся отсутствием легитимности государственных структур различные полицейские структуры, такие как транспортная полиция, стали вымогателями, конкурирующими с преступными группировками во главе с ворами в законе в извлечении ренты из населения. «Полиция в Грузии сама по себе стала напоминать крупную централизованную организацию мафиозного типа» (Wheatley, цит. по: [Stefes 2006: 108]). В этом смысле полиция могла стать для воров в законе рэкетиром-покровителем или самой главной крышей.