Реорганизованная преступность. Мафия и антимафия в постсоветской Грузии

Кроме того, статья 37 уголовно-процессуального кодекса устанавливает право прокурора требовать конфискации имущества, если есть основания полагать, что это имущество было приобретено путем рэкета или членства в воровском мире [Prosecution Service 2006:13]. Это положение считается одним из главных столпов антимафиозного законодательства, поскольку оно, в принципе, призвано отнять у организованной преступности материальную базу. Наряду с этими событиями в 2004 году в правовую систему были введены сделки обвинения с обвиняемым, поначалу в качестве механизма сбора информации и выявления случаев коррупции на высоком уровне. Кроме того, они действовали как метод пополнения государственной казны, поскольку в обмен на более легкие приговоры признанные виновными лица платили государству деньги. Подобные методы стали доминировать в судебной системе, причем большинство дел (в 2011 году – 87 %) решалось путем договоренностей о признании вины, а кроме того, сделки обвинения с обвиняемым использовались при борьбе с ворами в законе [R13; Areshidze 2007; Transparency International 2010; Slade 20126].

Эти меры были неотъемлемой частью противоречивой политики «нулевой терпимости» к преступности, которая привела к значительному расширению толкования различных видов поведения как криминальных, а также к максимально репрессивному подходу к уголовному правосудию. Такой подход подразумевает обязательное наказание в виде лишения свободы, низкий уровень оправдательных приговоров, составляющий 0,1 % [Dolidze, De Waal 2012], за которым последовало увеличение числа заключенных на 300 % в период с 2003 по 2010 год. В 2012 году по числу заключенных на душу населения Грузия была четвертой в мире и, обогнав Россию, первой на постсоветском пространстве [International Prison Studies Centre 2012; Slade 2012а].

Такой поворот в сторону репрессий и скорость законодательной деятельности застали врасплох всех преступников и в особенности оставшихся в Грузии воров в законе, которые, казалось, не знали содержания нововведений. Признание ворами в законе своего статуса стало возможным использовать против них в суде, хотя это противоречит преимущественному праву не оговаривать себя, существующему во многих западных странах [R43][53]. Собственный кодекс чести воров декларировал, что отказ от своего статуса является серьезным нарушением, которое может быть наказано изгнанием из сообщества. Вследствие адаптации к упомянутому уникальному законодательному акту теперь считается, что воры в законе могут отказаться отвечать, являются ли они ворами в законе или нет, и это показывает, что они отошли от своих собственных правил [Prosecution Service 2006: 14][54].

Эта политика привела к почти немедленному тюремному заключению примерно тридцати-сорока воров в законе и еще большего количества их «соратников». Еще в апреле 2006 года генеральный прокурор заявил, что «на свободе не осталось ни одного “вора в законе”» [Лента 2006]. К 2010 году Министерство юстиции сообщило, что к уголовной ответственности были привлечены 173 профессиональных преступника и у мафии было конфисковано имущество на полмиллиарда лари (около 250 млн долларов) [Kupatadze 2012: 127]. Негласный договор между ворами в законе и государством, заключенный до 2003 года, был нарушен принятием и введением в действие новых законов. Государство больше не поощряло и не терпело воров в законе, а использовало все более и более репрессивную тактику, обеспечиваемую аппаратом насилия системы уголовного правосудия. Один аналитик резюмировал:

Все без исключения грузинские «воры в законе» либо отбывают наказание в грузинских тюрьмах, либо скрываются в других странах. Они не выдержали антикриминальной политики грузинского правительства и потеряли свой имидж «неприкасаемых». Более того, они потеряли свое влияние и давний контроль над тюрьмами [Kukhianidze 2009: 130].