Реорганизованная преступность. Мафия и антимафия в постсоветской Грузии

Реформу образования также следует рассматривать как часть пересмотра государством своих отношений с ворами в законе. Центральным элементом воровского кодекса всегда было влечение молодежи к его образу жизни. Как выразился один из респондентов: «Главная цель воров в законе? Сохранение наследия» [R2]. Государство должно было дать этому какую-то альтернативу и мобилизовать предубеждение против воровского образа жизни. Это одно из колес упомянутой выше повозки Орландо, без которого воры в законе все еще могли бы держаться как идеализированные преступники, преследуемые в корне несправедливым государством. Таким образом, наряду с подавлением сети доверия с помощью государственной машины принуждения, необходимо было иссушить потенциальный кадровый резерв и привлечь молодежь на сторону государства и закона.

В 2010 году был сделан еще один шаг вперед. Взяв за основу подобную практику, перенятую во время ознакомительной поездки в штат Вермонт в США, наряду с системой видеонаблюдения и другими аналогичными технологиями школы снабдили собственными службами безопасности [Tangiashvili, Slade 2014]. Чиновники, именуемые грузинским словом мандатури, что переводится примерно как «приставы», по три на школу, патрулируют коридоры, фиксируют нарушения и систематически отчитываются о состоянии безопасности непосредственно перед Министерством образования. Они проходят подготовку в Полицейской академии Министерства внутренних дел [R50]. Некоторые считают, что эти меры слишком сильно акцентируют на безопасности внимание и являются неявным способом контроля над учителями. Конечно, учителя и общественные организации восприняли эту инициативу менее тепло, чем программы «правовой социализации», однако она остается популярной среди обеспокоенных родителей[65]. Правительство декларировало новые меры в качестве способа устранить дзвелибичобу, что-то вроде школьной дедовщины, набор социальных норм и иерархий, которые порождают в школах вымогательство и буллинг, а также помогают сложиться «уличному менталитету», который дает возможность вновь обрести связь с воровским миром. Заместитель министра образования предположил, что воровские традиции, хотя и были ликвидированы на улице, сохранились и даже укрепились в школах, и что введение мандатури было ответом на это [R46]. Проявляющие чрезмерное усердие или нет, школы также стали передовой линией в грузинской борьбе с мафией.

Эти три сферы – законодательство, реформа полиции и тюрем и образование – стали основными инструментами государственной стратегии борьбы с мафией, подкрепленной отсутствием угрызений совести, когда дело касалось правовых принципов и прав человека. Здесь следует рассказать еще одну историю о том, как государство смогло успешно применить эти инструменты и эффективно их использовать. Это относится к более широким политическим реформам, предпринятым после «революции роз», в частности к сосредоточению чрезвычайной власти в руках президента и снижению роли парламента, отчего тот оказался в подчиненном положении. В результате вместо верховенства закона был установлен закон правителя [Berglund 2013]. Более того, сразу после революции правительство неоспоримо получило широкую общественную поддержку. Я вернусь к более широкому политическому контексту в главе 9, являющейся заключением. Здесь же остается рассмотреть, как воры в законе пытались противостоять этому натиску со стороны государства.

Стратегии сопротивления

Грузинские политики внимательно следили за стратегией Орландо по борьбе с мафией. Реформа образования была лобовой атакой на репутацию воров в законе и их популярность среди молодежи. Новое уголовное законодательство было исключительно ясным, называя воров в законе по их имени, криминализируя и стигматизируя сам статус. Устранение коррумпированных полицейских и тюремных служителей ослабило буфер, защищавший когда-то отдельных воров в законе от давления государства. Скорость и синхронность реформ оставляли мало места для маневра. Как выразился один бывший омбудсмен:

Я не думаю, что воры в законе действительно понимали происходящее или уровень грядущих изменений. Они не осознавали новизны законодательства, мы говорили с ними, когда их арестовывали, и… нам было ясно, что они думали, будто все пойдет своим чередом, но условия, то, как их содержат сейчас, принципиально другие, им оказывают неуважение, и все произошло слишком быстро для того, чтобы они успели отреагировать [R43].