Реорганизованная преступность. Мафия и антимафия в постсоветской Грузии

Эти отношения занимают центральное место в любом анализе устойчивости воров в законе. Это также вопрос, который интересует большую часть жителей Грузии. Многие из них считают, что устойчивость воров в законе объясняется тем, что государство нуждается в них и поэтому облегчает им существование, даже создает их:

Вы спросите себя, почему именно сейчас? Почему правительство избавилось от них [воров в законе] сейчас? Наверняка потому, что они больше не нужны правительству. Они были необходимы в прошлом… Когда у вас есть авторитарный режим, он не может контролировать все аспекты жизни, и ему нужен такой тип неформального управления. И когда после распада Советского Союза у нас была неработающая демократия, этот тип управления обществом был также необходим, но теперь у нас есть демократия, у нас есть надлежащая безопасность, правоохранительные органы и уменьшение коррупции, поэтому нам больше не нужны эти воры в законе [R42].

И все же между ворами в законе и государством не состоялось большой взаимовыгодной сделки. В реальности советское государство тайно оказывало на воров в законе и тех, кого оно называло «групповой преступностью», давление. Отношения между ним и ворами в законе находились вне действия радара этой политики борьбы с преступностью, поскольку состояли из личных связей, порожденных знакомством в более широких слоях общества, и стратегическими взаимодействиями по принципу «услуга за услугу». Здесь, кстати, полезно подчеркнуть часто упоминаемую сближающую семейную природу грузинского общества [Mars, Altman 1983; Suny 1994; Kukhianidze 2006; Nordin, Glonti 2006]. Многочисленные переплетенные связи, характерные для грузинской общественной жизни, несомненно, должны были способствовать возникновению отношений «патрон – клиент», типичных для воров в законе в 1980-х и 1990-х годах. Результатом этой локальной социальной реальности стала, в целом, договорная связь через такие отношения между государством и ворами в законе.

Отдельные воры в законе могли самостоятельно выстраивать свои отношения с чиновниками и госслужащими как в поздний советский, так и в постсоветский периоды. Между тем государство, по крайней мере до «революции роз», не имело такой динамичной и последовательной стратегии борьбы с коррупцией и преступностью, которая полностью разорвала бы индивидуальные связи между его представителями и ворами в законе. С этой точки зрения наиболее важной особенностью антимафиозных реформ, проведенных администрацией Саакашвили, была смена кадров в полиции и тюрьмах. Это было очень важно для того, чтобы сделать воров в законе уязвимыми относительно давления государства, эффективно устраняя буфер их безопасности и, следовательно, уменьшая их шансы благополучно справиться с наносимым ударом. Скорость и синхронность, взятые в качестве примера из лучшей международной практики, наряду с чрезвычайной жестокостью, оставшейся от наихудшей местной практики, не вызвали у воров в законе никакой заметной реакции, кроме полного исхода из Грузии в другие страны.

Движение к укрытию от преследования через эмиграцию может быть полностью объяснено эффективностью реформ в сочетании с жесткостью, с которой они были осуществлены. Однако в качестве объяснения это было бы слишком просто. В следующих трех главах я займусь анализом динамики, способности к адаптации, противоречий и недостатков воровского мира в переходный период. Это покажет, что упадок воров в законе и успех грузинской кампании по борьбе с мафией объясняются, помимо убедительности правоохранительной политики после «революции роз», многими другими факторами.

5. Организованная и реорганизованная преступность в Грузии