Репортажи из-под-валов. Альтернативная история неофициальной культуры в 1970-х и 1980-х годах в СССР глазами иностранных журналистов, дополненная инт

22 мая газета International Herald Tribune сообщила, что ленинградские художники отложили на время идею провести в воскресенье выставку на открытом воздухе после многочисленных угроз со стороны властей. По утверждению одного из организаторов выставки, Иосифа Киблицкого, почти все предполагающиеся участники были вызваны в разные инстанции, включая КГБ, где получили предупреждения не участвовать в акции. Планы на эту выставку родились в Ленинграде после спокойно прошедших месяцем ранее квартирных выставок в Москве.

18 июня газета Guardian публикует рассказ английского художника Бена Джоунза с репродукцией картины О. Рабина «Деревня» о его впечатлениях от путешествия по системе культурного обмена в Москву и Ленинград и встреч с неофициальными художниками в этих двух городах. В Москве он посетил три квартиры с коллекциями работ современных авторов, но описывает почему-то только общение с Оскаром Рабиным и его сыном. Джоунз сразу же отметил большое уважение, проявляемое молодыми художниками к Оскару за его позицию упорного неповиновения власти, за неизменность его предметов изображения. Однако в работах последнего времени, по мнению Джоунза, привычные рыбы, бутылки, иконы и другие объекты стали более абстрактными, упростились до еле различимых очертаний. Очевидно, предполагает автор, для Рабина-старшего эти предметы уже давно потеряли связь с прообразами и приобрели какой-то иной смысл.

А вот разговор автора с Александром Рабиным весьма любопытен. Для Джоунза он — типичный представитель молодых советских художников со всеми их недостатками и ограниченностью. «Преобладание религиозной символики в картинах характерно для поколения, мало знакомого с собственным наследием супрематизма и конструктивизма», — пишет он. Действительно, это была характерная черта неофициального искусства тех лет: картина за картиной в разной стилистике непременно отражали разные аспекты и состояния отношений русских людей и церкви, церкви и государства и т. п. Джоунз спросил у Александра, в чем причина такого увлечения религией у молодых. Тот ответил, что «немногие художники на самом деле религиозны и у немногих в реальности есть какое-то желание вернуться в прошлое, но религия остается единственной доступной альтернативной культурой, и она неизбежно становится частью вечного поиска индивидуальных ценностей в системе, отрицающей личную идентичность и целостность человека». Действительно, в 1970-х годах (и ранее в 1960-х) это была важная парадигма мышления, присущая и мне, и многим моим друзьям.

В Ленинграде Джоунз явно провел больше времени и встретился со многими художниками или заинтересовался их работами — Геннадием Зубковым из группы В. Стерлигова, скульптором Геннадием Лакиным из той же группы, абстракционистом Вениамином Леоновым, Владимиром Овчинниковым, Юрием Жарких. Последнего автор спросил в конце беседы, уедут ли советские художники на Запад, если им представится такая возможность. Жарких категорически ответил «нет», объяснив, что это их страна, а не только чиновников и властей и им нужно оставаться на родине и надеяться на лучшее… Но, как известно, все очень быстро меняется, и в 1977 году Жарких уедет в ФРГ, а затем получит политическое убежище во Франции.

Газета Neue Zürcher Zeitung от 12–13 июля публикует нетипичную для того времени статью чешского критика Людмилы Вачтовой[55] «Иван Пуни — прототип живого ума. К первому тому каталога произведений». В ней она подробно освещает не столько большую ретроспективу Пуни в берлинском музее Haus am Waldsee и в Музее искусств Леверкузена (Замок Морсбройх), сколько его биографию, основные творческие достижения и сам каталог (авторы Герман Бернингер, Жан-Альбер Картье). Статья, написанная современным искусствоведческим языком, блестяще подтверждает мысль Вачтовой о том, что «исследования русского художественного авангарда в последнее время вышли на новый качественный уровень. После признания главных героев началась фаза подробного анализа и внимания к пока малоизвестным или полузабытым личностям». Действительно, благодаря этому новому уровню внимания легендарная художественная эпоха приобретает для публики осязаемые и объективные черты. А каталог, проникнутый симпатией к художнику, в свою очередь, становится подробной историей русского авангарда, построенной не на гипотетических предложениях, а на необычайно насыщенных, ранее недоступных и неопубликованных документах. Благодаря каталогу и последующим выставкам, резюмирует Вачтова, Пуни снова стал в Европе узнаваемым. Но не в России, добавим мы, где авангард по-прежнему под запретом.