Резидентура. Я служил вместе с Путиным

– Для чего тебе эти фокусы? – спросил я его однажды с раздражением.

– Мой отец никогда не лжет и мне не позволяет лгать, – ответил он спокойно.

К его отцу казаки относились с величайшим уважением. Он был настоящим коммунистом. Я помню нашего «первого» в Удобной. Он раньше всех в районе вставал и позже всех ложился. За один день объезжал все горячие точки. Это был истинный хозяин района, умный, заботливый, рачительный. Куда ж они девались потом, такие партийцы?

В Москву я прибыл во второй декаде марта. Остановился в гостинице «Пекин», правое крыло которой тогда принадлежало Комитету госбезопасности. В номере я привел себя в порядок и пошел в приемную КГБ на Кузнецком мосту, где мне уже был заказан пропуск в отдел кадров Первого главного управления (ПГУ). Выйдя на площадь Воровского, остановился, чтобы получше рассмотреть гигантский комплекс мрачноватых зданий на Лубянке, известный всему миру. Здесь замышлялись и осуществлялись жесточайшие преступления. Но отсюда начинался также путь героев, совершивших ослепительные подвиги самопожертвования во имя Отечества. Мрак и блеск империи сплелись тут в причудливый клубок, распутывать который потомки будут не один век.

Я пересек улицу Дзержинского и вошел в 5-ый подъезд знаменитого дома. С первых минут почувствовал, что все здесь не так, как в Грозном. Народ тут был официальнее, суше, холоднее. Ощущалось легкое пренебрежение к провинциалу. Кадровики вертели, трепали и мяли меня несколько дней, пока не убедились, что я не полудурок. Проверили даже, как я владею немецким языком, для чего послали меня на собеседование к седенькой бабушке, которая сидела в комнате одна и что-то вязала. «Закройте форточку!» – сказала по-немецки старушка, возможно, в прошлом отважная нелегалка. Я исполнил ее просьбу. «Садитесь и расскажите о последней немецкой книге, которую вы прочли». Я сделал на немецком языке краткий анализ романа Карла Цухардта «Ну и умри, дурак!» («Stirb du, Narr!») Книга эта повествует о жизни средневекового коммуниста Томаса Мора, который был еще и тому же и лордом-канцлером Англии. Король Генрих VIII прощал своему первому министру коммунистические чудачества, но, когда католик Мор отказался присягнуть королю как главе английской церкви, голова его легла на плаху. Католическая церковь причислила коммуниста Мора к лику святых.

Бабушка слушала меня с большим интересом, отложив в сторону вязанье. По всему было видно, что книги Цухардта она не читала. После старушки кадровики объявили, что теперь меня можно показать оперативным сотрудникам разведки. Еще пару дней мою персону мяли и мурыжили оперативники. В конце концов, я попал к заместителю начальника 4-го (немецкого) отдела ПГУ, мужику умному и веселому. Поговорив со мной немного, он спросил в упор:

– Хочешь поехать в Бонн?

– Хочу, – ответил я.

– Выйди за дверь на пять минут.

У меня отличный слух. Не музыкальный, а шпионский. Стоя за дверью, я слышал весь его телефонный разговор с каким-то высоким начальством. Он дал мне лестную оценку, но в конце разговора сказал: «Вот только отец у него был репрессирован в 37-ом». Что ему ответили, не знаю, но, когда я вернулся, он, словно оправдываясь, стал говорить, что вот я, дескать, еще неопытен, молод и лучше мне сначала поехать в дружественную Германскую Демократическую Республику. Я, как положено, поблагодарил за доверие и вышел. На душе саднило. Не из-за Бонна, а из-за моего несчастного отца. В витринах на улице Горького были включены все телевизоры. Первый в мире человек, вышедший в открытый космос, широко и радостно улыбался мне со всех экранов. Черт с ним, в ГДР тоже есть чем заняться, подумал я и зашагал к гостинице.

Оттепель кончилась. Начиналась брежневщина. Это было далекое преддверие нашей погибели. Мы будем сползать в пропасть медленно, очень медленно. Нам будет казаться, что мы все еще движемся вверх. Еще будет парад Победы с Егоровым и Кантария и тем бессмертным знаменем. Еще будет 50-летие Октября с выстрелом «Авроры», еще будут столетие Ленина и великолепная Олимпиада. Еще будут атомоходы, луноходы, гигантские электростанции и БАМ. Еще будет ядерный паритет с Америкой. А мы будем медленно сползать в грязь, в мразь, в тартарары. И возникнет из этой грязи похабное мурло торгаша, который одним махом сгребет все наши ракеты, знамена, ордена и святые идеалы, сгребет и, торжествующе гогоча, крикнет нам: «Я все это покупаю вместо с вами, падлы!» И скроется за бронированной дверцей коммерческого ларька. А мы вздохнем и покорно встанем в очередь за мойвой и гнилой капустой. Счастливы будут те, кто не доживет до этого и кого опустят в могилу под Гимн величайшей из империй…