Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

Любопытной иллюстрацией этой паранойи служит меморандум, предположительно адресованный самому императору и составленный в 1810 году одним из офицеров его свиты – майором Александром Полевым[226]. «Развращеннейшие и честолюбивейшие из ученых», утверждал Полев, создали тайные общества с целью «в мнениях людских ослабить веру как основание семейственных и гражданских союзов» под предлогом борьбы с предрассудками и суевериями, и они стремятся к этой цели с помощью богатых и могущественных людей. Масонские ложи, основанные «нечестивейшими из этих просветителей», привлекли юных и несмышленых обещанием привести их к истинной мудрости и «обязав их первее к молчанию ужасными заклинаниями»; они сумели представить всякое общество, закон, правление или религию, отличные от их собственных, «тиранством, ненависти достойным, а истребление всего оного – оказанием благотворения человеческому роду и к преследованию и исполнению всего оного их воспламенили»[227].

Распространяя лживую идею, что человечество – одна большая семья, писал Полев, эти масонские лидеры, очевидно, убедили своих последователей, что «любовь к отечеству есть ненависть к прочему человеческому роду» и что «род человеческий управляем быть должен по всему кругу земному единообразными законами и иметь одного правителя» – естественно, франкмасона (Наполеона?). С этой целью «они наполнили собою все кабинеты государей, сенаты, лицеи, воинские и гражданские места презрителями веры, ненавистниками законов, предателями государей и своих отечеств». Масонство, таким образом, не только угрожало общественному порядку, но, якобы используя свое влияние в правительстве (Сперанский, к примеру, был франкмасоном), подрывало саму идею о законности государства в глазах общества[228].

Следствием озабоченности такого рода стало поручение Балашову (назначенному 28 марта 1810 года министром полиции) собрать сведения о деятельности масонских лож. Можно было ожидать, что, будучи сам приверженцем масонства, он проявит к ним снисходительность. В августе 1810 года он заверил масонских лидеров в своем письме к ним, что власти не имеют оснований для беспокойства, однако «из тайных [их общества] стали почти явными и тем подали повод невежеству или злонамеренности к разным на них нареканиям. В сем положении вещей и дабы положить преграду сим толкованиям», правительство было вынуждено удостовериться в их политической благонадежности [Мельгунов, Сидоров 1914–1915, 2: 178]. В результате согласно новому постановлению, вышедшему осенью 1811 года, деятельность ряда лож была разрешена под контролем полиции, в то время как другие, включая ложу Лабзина и еще несколько розенкрейцерских, были запрещены, однако продолжали собираться тайно [Мельгунов, Сидоров 1914–1915, 2: 176]. Говоря о «невежестве» и «злонамеренности», Балашов, возможно, имел в виду Полева и Ростопчина с их меморандумами: они, несомненно, отражали настроение публики, испытывавшей иррациональный страх перед тайными обществами.

Ростопчин начал «Записку о мартинистах» с краткой истории русского «мартинизма», под которым он подразумевал мистическую ветвь масонства – традицию розенкрейцеров, занесенную в Россию И. Г. Шварцем и его единомышленником – «одним Новиковым, человеком очень умным, лицемерным, бедным, смелым, красноречивым» [Ростопчин 1875: 75]. (Любопытно, что на самом деле розенкрейцерство зародилось в Германии как консервативное движение, направленное против иллюминизма и рационализма.) После вполне достоверного сообщения об опасениях Екатерины II в связи с масонской деятельностью и об аресте Новикова Ростопчин подводит итоги проведенного по ее приказу расследования: ложа Новикова якобы планировала убийство Екатерины; в нее входили «несколько ловких обманщиков и тысячи простодушных жертв» (в действительности ложа не насчитывала и 20 членов, хотя периодические издания Новикова имели широкий круг читателей). «Эти слабые умы надеялись приобрести царствие небесное, куда их прямо введут их руководители, которые проповедовали им пост, молитву, милостыню и смирение, присваивая себе их богатства, с целью очищения душ и отрешения их от всех земных благ» [Ростопчин 1875: 77].

В окружении Павла I было несколько выдающихся масонов, и один из них, С. И. Плещеев, предположительно внушил ему мысль об эксгумации Петра III и захоронении его вместе с Екатериной. Павел, пишет Ростопчин, имел чистосердечное намерение примирить своих почивших родителей и вовсе не желал при этом оскорбить память своей матери. Эта любопытная попытка Ростопчина оправдать покойного императора показывает, что он использовал память о Павле, чтобы построить отношения с великой княгиней. Затем он описывает собственные усилия по дискредитации масонов в глазах царя, несколько преувеличивая при этом свое влияние: Павел и без того постепенно ожесточался против них.