Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

«Замечание» Ростопчина, по-видимому, хотели напечатать, но разрешение не было дано, и оно ходило по рукам в виде рукописи[233]. Нет сведений о том, показывал ли он текст Карамзину или Екатерине Павловне, но в свете его дружбы с ними и желания использовать свои сочинения с максимальным политическим эффектом представляется вероятным, что они были знакомы с его работой. Ее идеи перекликаются с мыслями Карамзина, изложенными в его «Записке». Это показывает родство политических взглядов того и другого, которые, вероятно, выражали умонастроение целой прослойки российского дворянства. Можно полагать, что ростопчинское опровержение взглядов Стройновского было, как и «Записка» Карамзина, передано монарху[234], но реакция Александра неизвестна.

Идеи Ростопчина вызвали возражения. Так, будущий декабрист Николай Тургенев, по-видимому, читал текст Ростопчина (или другой, ему приписываемый) весной 1812 года, по возвращении из Геттингена, где он учился. Он с возмущением писал, что Ростопчин «не знает дела» и путает «улучшение состояния полезнейшего класса народа в Государстве» со «свободой и независимостью, кот[орые] были проповедываемы властолюбивыми республиканцами и энтузиастами-философами». Тургенев отвергал утверждение, что благосостояние России «основано на рабстве», и говорил, что Ростопчин «плохо <…> доказывает благоденствие наше примерами бедности нищих других народов» [Тарасов 1911–1921,3:191–192][235]. Однако, несмотря на отдельные критические голоса вроде тургеневского, Ростопчин выражал мнение многих. Михаэль Конфино отмечает, что в глазах дворян образ крестьянина, как правило, был лишен глянца, привнесенного Глинкой или даже Шишковым: они смотрели на него с недоверием и сверху вниз. Крепостных считали мелкими лгунами и притворщиками, живущими за счет хозяев, в лучшем случае – наивными и простоватыми. Леность крестьян была, как полагали, причиной и их бедности, и отсталости сельского хозяйства в целом. Всякое ослабление их связи с помещичьим хозяйством – особенно работа на стороне, то есть уход в города, к которому, как предупреждал Ростопчин, приведет их освобождение, – лишний раз будет подтверждать их «беспутство» и «безнравственность». В представлении дворян крестьянин был тупым существом, и мысли его ограниченного ума не заслуживали внимания. Этот взгляд утверждал дворян в их собственном превосходстве и позволял им безмятежно, не испытывая угрызений совести, сохранять крепостное право. Однако тот факт, что Ростопчин делал акцент на пользе закрепощения для самих крестьян, говорит о возникновении новых веяний в атмосфере начала века: аболиционисты доказывали, что упадок нравственности крестьян является на самом деле как раз следствием рабства, а не доводом в пользу его сохранения [Contino 1961:51–63][236].

О том, что Ростопчин был не одинок в своем образе мыслей, свидетельствуют и другие сочинения, ходившие по рукам в то время. Говоря о крепостном праве, автор одного из них, рассматривавший вопрос более кратко и упрощенно, утверждал, что «дело идет <…> о бытии или небытии России!» [Возражение неизвестного 1860: 195][237]. Приравнивая освобождение крестьян к Французской революции, анархии и безбожию, он, подобно Ростопчину, заявлял, что русские крестьяне, будучи крепостными, живут гораздо лучше, чем бедняки в Европе. Он предупреждал о всевозможных социальных и экономических бедствиях, угрожающих России, и доказывал, что ее крепостные счастливее, чем освобожденные польские крестьяне, умирающие в данный момент за Наполеона в Испании. Он обличал Стройновского как агента Наполеона, который, отчаявшись когда-либо восторжествовать над Россией, пытается разрушить ее изнутри: «Нет! Не вообще любление к роду человечества и не пользы желание России водило пером Вашим, но тайная зависть <…> снедающая всех чужеземцев при воззрении их на славу и величество России, на силу и благоденствие ее» [Возражение неизвестного 1860:200]. Автор, естественно, повторял тезис, уже высказывавшийся Шишковым и Ростопчиным. Недостаточное восхваление русской «традиции», культурной или общественно-политической, ставило на человеке клеймо пособника французских врагов России.