Ромен Гари, хамелеон

Право, мне кажется, что в моих слонах никак нельзя увидеть символ. Повторяю, это типичные животные. Они из плоти и крови; им больно и страшно; следовательно, эти слоны — мы сами. А это опять же не аллегория. Это само олицетворение^{398}.

Кроме того, Гари задумал написать повесть о нравах Организации Объединенных Наций. Он полагал, что после этой книги преграды между ним и послом падут как по волшебству благодаря одной только силе слова и тот останется его покровителем. Гари даже написал Анри Опно письмо, в котором пояснял, что это будет некая поэтическая сатира, которую он намерен посвятить ему. Но Опно был отнюдь не горд такой честью. К счастью, Гари планировал опубликовать эту повесть «под надежным псевдонимом» и был уверен, что книга будет иметь успех как в США так и во Франции.

Скажу Вам откровенно, что я не боюсь санкций, но мне не хотелось бы наносить какой-либо ущерб ООН, а поскольку мой американский издатель проводит широкую рекламную кампанию книги, это дело не может не получить огласки.

Несмотря на всё расположение к Гари, Элен Опно полагала, что он перешел все границы приличия, написав это письмо, которое нарушало все правила субординации. Она спросила у мужа, если бы он был «простым советником посольства, стал бы писать в таком тоне». Опно только молча возвел глаза к небу.

Но в остальном Гари казался Элен приятным человеком. Он так простодушно заявлял: «Между прочим, у меня сильный насморк. Во-первых, это из-за погоды, а во-вторых, из-за легкой мании преследования, связанной, вероятно, с тем, что в моих жилах течет еврейская кровь, или с тем, что мой дед был всего лишь литовским сапожником. Согласитесь, есть все основания рассчитывать на пост посла Франции».

Повесть об ООН была опубликована через несколько лет после «Корней неба» под названием «Человек с голубем мира». В конце ее стояло имя: Фоско Синибальди — так звали одного из товарищей Гари по «Лотарингии».

В дневнике Элен Опно есть сведения, что в январе — феврале 1955 года Гари была трижды предложена должность советника сначала в Белграде, а потом в Аддис-Абебе и Тегеране. Жак-Эмиль Пари высоко ценил его и был готов принять в Тегеране. Но писатель не желал ехать ни в социалистическую республику, ни в исламское государство — там у него не было бы любовниц. В секретариате он мотивировал свой отказ тем, что лишь на середину июля у него запланировано повторное обследование в лондонской клинике и что в любом случае врачи категорически запретили ему ехать в страны Ближнего Востока.

Впрочем, несколько дней спустя, когда Гари узнал, что его отказ вызвал недовольство, он согласился на пост в Тегеране, указав, что больше предпочел бы назначение в Мехико, и продлил свой отпуск в Рокбрюне до 20 сентября.

На обратном пути Гари заехал в Савиньи-сюр-Орж — «Оазис» — великолепные угодья, ранее принадлежавшие князю Салтыкову и выкупленные Рене Ажидом на свою долю отцовского наследства. К «Оазису» вела авеню Май, его площадь составляла четыре гектара, на которых располагались луга, парк, несколько прудов, молочная ферма и дом для приема гостей.

Верхний этаж дома сдавался знакомым, которые, впрочем, большую часть времени жили за границей. Когда они окончательно покинули Францию, Гари подумывал там поселиться.

Однажды ночью — дело было в марте — Гари позвонил в США Лесли и признался, что совершил недопустимый поступок, который ее наверняка возмутит. Редактор журнала ELLE, в котором по частям публиковалась книга Лесли в обработке Бориса Виана, попросил Гари описать в небольшом рассказе ощущения писателя, пользующегося определенной известностью, жена которого вдруг становится не менее знаменитой, чем он. В редакции рассказ озаглавили «Моя жена — ведьма» и предпослали ему подзаголовок «Слишком успешная женщина». Услышав это, Лесли с присущей ей невозмутимостью ответила: «Так пошлите мне эту статью и повесьте трубку, а то вы нас разорите».