Ромен Гари, хамелеон

А еще можно часто видеть, как я снимаю пиджак и вдруг бросаюсь на ковер, сгибаюсь, разгибаюсь и вновь сгибаюсь, извиваюсь и кручусь с боку на бок, но моё тело всё это выдерживает, и мне не удается от него освободиться, не удается раздвинуть стены, в которых мне так тесно.

(«Обещание на рассвете»)

«Тема болезненного непонимания жизни детьми одинаково выражена в романах „Большой гардероб“, „Европейское воспитание“, „Вся жизнь впереди“ — Момо и „Страхи“ — Жанно; последний — практически французский двойник юного американца Ленни из книги „Прощай, Гарри Купер“».

Когда перестанешь повторять сам себе, что такого еще не было, что это фашисты, это камбоджийцы… в конце концов все-таки понимаешь, что это мы сами.

«Вся жизнь впереди»)

Когда мы говорим, что не все немцы таковы, не все русские таковы, не все китайцы таковы… мы, в общем, уже всё сказали о человечестве!

(«Корни неба», глава XVIII)

«Тема „Глупости“ (везде с большой буквы!)»{696}.

Чак говорит, что если меня так волнует Глупость, то это потому, что мною движет благоговейное ощущение святости и бесконечности… Чак говорит, что в Сорбонне о Глупости существуют различные теории, и именно этим объясняется упадок западной мысли.

(«Страхи царя Соломона», глава XIII)

Главная духовная сила всех времен — это Глупость.

(«Белая собака»)

«Тема „привязанности“, одинаково оформленная».

Я легко ко всем привязываюсь.

Я уже успел к ней привязаться.

(«Голубчик»)

Я легко ко всем привязываюсь.

(«Обещание на рассвете»)

В «Жизни и смерти Эмиля Ажара» Гари пишет:

На самом деле я не верю, что «раздвоение» возможно. Слишком глубоко уходят корни художественных произведений, и их ответвления, даже если их много и они кажутся совершенно друг на друга не похожими, не устоят перед действительно скрупулезным анализом — раньше это называли герменевтикой.

В преддверии присуждения литературных премий по редакциям расползались слухи, и Гонзаг Сен-Бри решил, что разгадал загадку Эмиля Ажара. «У этой книги особая история, и в издательствах уже идут толки о том, что ее автора не существует в природе. Или того хлеще: что за этим псевдонимом скрывается известный писатель, который к тому же редактор того самого издательства, в котором вышла книга, — Мишель Курно». Курно отбивался изо всех сил: «Подобные утверждения направлены на то, чтобы понизить рейтинг книги. Ее автор действительно существует, я виделся с ним на этой неделе в Женеве»^{697}.

Беседуя со своим другом Сампе в кафе на бульваре Сен-Жермен, Гари спросил: «Ты читал „Голубчика“? Если не читал, то советую…»

Сампе трогали ласковость и отзывчивость Ромена, а те, кто видел их вместе, этого не понимали: «Ну как ты можешь общаться с этим типом?» — «Тебе-то он что сделал?» Гари оставался верен генералу де Голлю, а потому был неугоден! И как только они не догадывались назвать Сампе фашистом только потому, что ему случалось сидеть за чашечкой кофе в компании Гари в кафе «Липп» или «Дё Маго». Известность не спасала Гари от одиночества и отверженности.