Ромен Гари, хамелеон

Мадам Роза действительно жила в Германии во время войны, но вернулась. Войдет, воняя какашками, и как начнет вопить: «Освенцим! Освенцим!» Ее в свое время посадили в Освенцим для евреев. Но расисткой она никогда не была. Например, жил с нами Моисей — так она обзывала его черномазым, но меня никогда не трогала. Я тогда не понимал, что она хоть и толстая, но не толстокожая.

* * *

У мадам Розы были все фальшивые документы, какие надо, потому что она сработалась с одним приятелем-евреем, который с тех пор, как вернулся живой, ничем другим и не занимался — беспокоился о будущем. Не помню, говорил я вам или нет, но ее защищал еще и комиссар полиции, потому что в свое время она его воспитывала, пока его мама врала всем, что устроилась парикмахершей в какой-то дыре. Но ведь всегда бывают завистники, и мадам Роза боялась, что ее выдадут. Тем более что однажды на рассвете, в шесть часов утра, ее разбудил звонок в дверь: за ней пришли, чтобы отвезти ее на Велодром, а оттуда — в еврейские дома в Германии.

* * *

Когда мадам Роза успокаивалась, ее уже ничто не колыхаю, кроме звонка в дверь. Она до смерти боялась немцев. Это старая история, о ней писали во всех газетах, так что я не буду тут распространяться, скажу только, что мадам Роза так от этого и не оправилась. Иногда ей казалось, что всё еще может повториться, особенно ночью, ведь она жила воспоминаниями. Ерунда какая, правда — сейчас это всё в прошлом, но дело в том, что евреи очень упрямы, особенно когда их убивают, они чаще всех потом являются.

* * *

Я тихонько открыл дверь, чтобы не напугаться, и первое, что увидел, — мадам Розу. Она стояла одетая в середине комнатушки рядом с маленьким чемоданчиком. Было похоже, будто она ждет на платформе метро. Я взглянул ей в лицо и сразу понял, что она не в себе. У нее был совершенно отсутствующий вид, до того она выглядела счастливой. Смотрела куда-то в пространство, далеко-далеко, и в этой шляпке, которая ей была совсем не к лицу, потому что ей ничего уже не могло быть к лицу, но зато хоть сверху ее немножко закрывала. Мадам Роза даже улыбалась, как будто ей сказали хорошую новость. На ней было голубое платье в цветочек, она даже достала из шкафа свою старую сумку, сохранившуюся с тех пор, как она работала в борделе, — я знал эту сумку, она ее хранила, потому что с ней были связаны приятные воспоминания, внутри до сих пор лежали презервативы. Она смотрела сквозь стены, как будто ждала не просто поезда, а поезда в никуда.

— Мадам Роза, что вы делаете?!

— Они придут за мной. Они всё устроят. Мне сказали подождать здесь, они приедут на грузовиках и увезут нас на Велодром. Можно взять только самое необходимое.

— Кто это — «они»?

— Французская полиция.

<…>

— Они дали нам полчаса на сборы, сказали взять только один чемодан. Нас посадят на поезд и отвезут в Германию. Буду жить без забот, они всё устроят. Они сказали, что ничего нам не сделают, наоборот, дадут жилье, будут кормить, белье стирать в прачечной.

Я не знал, что сказать. Может, они и вправду опять везут евреев в Германию, потому что арабам они не нужны. Когда мадам Роза была в разуме, она часто мне рассказывала, как Гитлер устроил в Германии еврейский Израиль, чтобы у них было жилье, и как их там всех приняли, только если у кого были зубы, кости, одежда и обувь в хорошем состоянии, у тех отбирали для сохранности^{721}.