Россия и кочевники. От древности до революции

Характерным примером является история принятия российского протектората казахским Младшим жузом в 1731 г. Несмотря на наличие прошения хана Абулхаира о переходе в русское подданство, неожиданно оказалось, что большинство казахов и слышать не хотели об этом – не только потому, что хан имел власть не над всеми казахами, но и потому, что сама его власть была не такой, как представляли в России. Хан был не самодержавным правителем, а делил власть с султанами и биями. Он фактически не имел единоличного права заключать договор от имени своего народа. Кроме того, присяга хана не налагала никаких обязательств на его преемников. Поэтому в XVIII в. ханы одного и того же жуза предлагали свое подданство России несколько раз.

Во-вторых, понимание добровольного подданства в Азии было иным, чем в Европе. Большинство казахов воспринимали его как военный и политический союз с Россией, своеобразное покровительство и помощь, которые должны были обеспечить степнякам мир и благополучие. Казахи считали, что русские не будут стеснять их свободу и что подданство может быть прервано в одностороннем порядке в любой угодный казахам момент. Для Абулхаира подданство не означало присоединения казахских земель к России и утверждения в степях русской юрисдикции. Даже напротив, он намеревался использовать Россию в собственных интересах, чтобы упрочить свою власть в степях, распространить ее на все три жуза, сделать ханскую власть наследственной по своей линии. Кроме того, он был готов состоять в подданстве одновременно и России, и Джунгарии: политическое сознание степного хана XVIII в. вполне допускало наличие двойного подданства[442]. Поэтому можно сказать, что «верность» казахов России, объявленная в 1731 г., в «европейском» понимании была чистой фикцией[443]. Решение вопроса о реальном переходе казахского народа в русское подданство потребовало времени.

То же можно сказать и о подданстве калмыков, которые не были столь «верноподданными», как этого хотелось русскому правительству. Они тоже пытались лавировать между Россией и другими странами с целью сделать Калмыцкое ханство полноправным субъектом международного права (хотя и безуспешно). России пришлось заключать с калмыками шерть неоднократно. Русские власти хотели видеть в шерти своего рода присягу, означавшую принятие подданства, однако и после подписания ее все равно не доверяли другой стороне и требовали от нее дополнительных гарантий, в частности взятия аманатов[444]. Недоверие это было вызвано и тем, что астраханским властям не раз и не два приходилось (по их собственным досадливым замечаниям) иметь дело со «склочным» характером кочевников, их «необузданным» поведением, а также с непостоянством их действий[445]. Так на практике проявлялись различия «оседлого» и «кочевого» менталитета.

Существенными были правовые противоречия. В первую очередь они проявились в понимании собственности на землю. В середине XVII в. были отмечены первые русско-калмыцкие споры по этому вопросу. Возражая на требования России освободить прикаспийскую степь, калмыцкий тайша Дайчин настаивал, что «земля и вода принадлежат Богу» и что калмыки законно заняли пастбища у побежденных ногаев. Через столетие российское правительство услышало такие же доводы от казахов. Правительство требовало, чтобы казахи получали разрешение на проход к пастбищам от пограничных властей и платили за это пошлину. Казахи отвечали: «Трава и вода принадлежат Небесам, поэтому должны ли мы платить какие-либо пошлины?»[446] Так отсутствие у кочевников института права собственности на землю (в «европейском» понимании) вызывало недоразумения с российскими властями.

Противоречия в административной сфере проявились в том, что против введения новой системы власти у казахов по реформам О.А. Игельстрома резко выступили Чингисиды, терявшие свои привилегии. Кроме того, казахская знать вообще оказалась не способной осуществлять властные полномочия в рамках российских административных стандартов[447].

У кочевых народов была своя судебная система. Характерно, что кое-где она сохранялась вплоть до начала ХХ в. Так, казахские адаевские роды Уральской и Закаспийской областей никогда не обращались к услугам русского суда для разбирательства своих «семейных» дел, а при столкновениях с другими родами старались «замять дело» по местным обычаям[448]. Понятно, что для любого государства судебная система является очень важным инструментом. Поэтому наличие каких-либо судов, помимо санкционированных государством, для России было недопустимо.

Разным было понимание преступления и наказания. Например, в калмыцком обществе наиболее распространенным видом преступлений являлись мелкие кражи и кражи скота. Однако при этом кража и угон скота в правосознании калмыка имели разное значение: «кража скота» – это уголовное наказуемое деяние, а «угон скота» – нет (это скорее даже удаль, геройство)[449]. Действительно, угон скота (барымта) был у кочевников традиционным явлением. Таким же традиционным было наказание за преступление путем конфискации скота и другого имущества.