Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Немецкая колонизация прибалтийских земель и христианизация вызвали сопротивление местного населения, что заставило носителей нового порядка в поисках эффективных способов воздействия обратиться к военной силе. Епископ Альберт фон Букесховден (1199–1229) основал в 1201 г. город Ригу, заложив краеугольный камень в здание ливонской государственности, а посредством раздачи феодов обрел вассалов, способных к управленческой и военной службе. Оплотом власти рижского епископа должен был стать основанный им в 1202 г. духовно-рыцарский орден меченосцев (fratres milicie Christi de Livonia, fraters gladiferi, Schwertbrüder)[1], однако его появление существенным образом изменило соотношение сил внутри страны. Обладая значительным военным потенциалом, орден в лице его руководства не желал довольствоваться ролью послушных исполнителей чужой воли и старался укрепить свою политическую самостоятельность. После того как римский папа Иннокентий III в 1207 г. разрешил ордену оставлять себе треть завоеванных земель, он превратился в одного из феодальных государей (ландсгерров) Ливонии и даже стал оспаривать властные прерогативы главы Рижской епархии. 22 сентября 1236 г. в битве с литовцами при Сауле меченосцы потерпели сокрушительное поражение, а годом позже остатки ордена были инкорпорированы в Немецкий (Тевтонский орден), образовав третье — после имперского и прусского — подразделение, которое в отечественной исторической литературе не совсем точно именуется Ливонским орденом[2].

Объединение орденов ускорило покорение народов Восточной Прибалтики и благоприятно отразилось на расширении масштабов немецкой колонизации. В 1267 г. была завоевана Курляндия, в 1290-м — Земгалия, после чего комплекс территорий Старой Ливонии, где ныне расположены суверенные республики Латвия и Эстония, приобрел узнаваемое очертание. В полном же своем объеме он оформился только после установления господства ливонских рыцарей над восточной частью Латгалии (1312) и приобретения Немецким орденом Северной Эстонии (1346)[3].

Во второй половине XIX в. в польской и российской публицистике появилось выражение «натиск на Восток» («Drang nach Osten»), вобравшее в себя весь негатив, который до недавнего времени был свойствен восприятию восточноевропейской немецкой колонизации в славянских государствах. Впрочем, то же выражение вскоре оказалось в арсенале германской и прогерманской пропаганды, где в корне изменило свой изначальный смысл, превратившись в символ геополитического противостояния «цивилизации» немецкого Запада «варварству» славянского Востока. Применительно к истории средневековой Ливонии идея противостояния двух «миров» акцентировалась конфессиональными и культурными различиями католиков-немцев и православного населения русских земель.

Между тем следует признать, что «теория противостояния», идеально подходящая для всевозможных политических спекуляций, в основе своей примитивна и чрезвычайно упрощает реальную ситуацию.

В XIII в. на восточноприбалтийских землях шло сразу несколько встречных колонизационных потоков. В случае пересечения векторов их движения возникала угроза серьезных конфликтов, что при полном отсутствии норм международного права могло обернуться большой кровью. Однако к концу XIII в. их встречное движение приостановилось, благодаря чему начало драмы оказалось отсроченным на два с лишним столетия.

Пограничная полоса, разделявшая Ливонию и русские земли, на протяжении столетий являлась территорией совместного использования и, как следствие, объектом обоюдных притязаний[4]. На этой почве возникали стычки, поводами для которых, как правило, служили нарушения границ угодьев, браконьерство, угоны скота, кража сена, рыбацких сетей или садков. Случались и вооруженные конфликты или «малые войны». Чаще всего являлись карательными походами, длились недолго, а главное, не приводили к переделу границы и аннексиям сопредельных территорий[5]. Иногда инциденты сознательно раздувались властями, которые намеревались посредством успешного военного похода повысить свой политический вес или решить внутриполитические проблемы. В ХІІІ–ХІV вв. особенно часто так действовало руководство Ливонского ордена[6], что никоим образом не означает, что правящая верхушка Новгорода и Пскова не практиковала подобных действий. Цепь мощных пограничных укреплений, расположенных западнее русско-ливонской границы, является тому неоспоримым свидетельством.