Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

При изучении немецкими историками Ливонского ордена был удачно применен разработанный М. Хельманом метод «персональной истории» (Personalgeschichte), который предполагает выявление социального и регионального происхождения братьев-рыцарей, а также их послужных списков, что позволяет исследователю создать коллективную биографию всей корпорации и проследить закономерности ее развития[236]. Это дало возможность установить такой факт: с начала XV в., после разгрома Немецкого ордена в Грюнвальдском сражении (1410), ряды его рыцарей начали заметно редеть, и только в его ливонском подразделении их число к концу XV в. увеличивается, что, по мнению К. Милитцер, объяснялось отсутствием спокойствия на русско-ливонской границе и активной работой руководства Ливонского ордена по пополнению его новыми членами[237]. Но и тогда в ливонских конвентах пребывало в целом не более 400–500 человек, причем братьев-рыцарей среди них могло быть еще меньше, поскольку названное количество включало и так называемых «пилигримов», которые не принимали рыцарских обетов и вливались в ряды ордена лишь на срок боевых действий[238].

Орден создавался как организация военная и религиозная одновременно, а потому при вступлении в него рыцарь, как того требовал устав, должен был произнести три монашеских обета — безбрачия, послушания и бедности — и в дальнейшем демонстрировать свое усердие в делах веры. Рыцарям вменялось в обязанность семь раз в году причащаться, выдерживать посты, сто раз на дню произносить «Pater noster», «Ave, Maria» и другие молитвы в память умерших и во здравие живущих членов ордена. Строго запрещалось использовать украшения, иметь дорогое оружие и особо ценного коня, без ведома главы конвента выезжать за пределы своего «дома», охотиться, общаться с мирянами, получать и отправлять письма, делать подарки, если только они не были изготовлены собственными руками. Эти и другие проявления монашеской аскезы, предписанные уставом Немецкого ордена, должны были служить «Божьим воинам» источником великой духовной силы, необходимой для свершения воинских подвигов и принятия мученичества на «пути Господнем».

Уже к началу XIV в. устав перестал оказывать на членов ордена изначальное влияние. Элементы мирского образа жизни все более проникали в упорядоченную повседневность рыцарских конвентов, постепенно видоизменяя саму ее сущность. К XVI столетию этот процесс стал необратимым. В 1579 г. в Антверпене вышла в свет книга протестантского пастора Тильмана Бракеля «Рассказ христианина о страшном разгроме в Ливонии», где была представлена картина безнравственности ливонского духовенства и братьев-рыцарей Ливонского ордена. О последних говорилось, что они содержат конкубин, роскошью своих одежд превосходивших порядочных женщин, имеют детей, проводят время в трактирах и публичных домах, играют в азартные игры, замечены в разбоях и даже в убийствах[239]. Вскоре после Бракеля грешное поведение ливонских рыцарей осудил хронист Бальтазар Рюссов[240], которому мы обязаны внедрением этого дискурса в массовое сознание. Переходя из одного исторического сочинения в другое, он служил непререкаемым аргументом в пользу вывода о деградации Ливонского ордена и бесперспективности его существования после Средневековья. Однако Бракель и Рюссов были далеко не беспристрастными протестантами-моралистами, особенно когда дело касалось католической организации.

Мы не располагаем надежными документами, отражающими повседневную жизнь орденского конвента XV — начала XVI в., однако некоторые ее стороны все же проявляются в деловых документах орденской канцелярии. Из этих маленьких фрагментов следует, что несовместимые с уставом элементы комфорта действительно проникали в быт орденских иерархов. Магистр Плеттенберг, человек довольно непритязательный, пользовался услугами стольника, кастеляна и личного врача[241]. В одном из писем верховному магистру упоминал о принадлежащих ему драгоценных предметах, украшавших его часовню и стол[242], хотя устав запрещал использование драгоценных металлов в личном обиходе даже верховному магистру. Сохранился автограф письма Плеттенберга с благодарностью верховному магистру Фридриху Саксонскому за присланные испанские и рейнские вина[243].