Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Конкретика в московском варианте договора появилась отнюдь не случайно. 6 апреля 1490 г. умер венгерский король Матвей Корвин, и смерть его, как и предполагалось, повлекла за собой тяжелую войну между Максимилианом Габсбургом и Владиславом Ягеллоном, на стороне которого выступил Казимир IV и его брат Ян Ольбрахт[592]. Сначала удача улыбнулась Максимилиану — 19 августа 1490 г. занял Вену, а 17 ноября во главе многочисленного войска овладел венгерской столицей Будой, но из-за недостатка денег не смог развить свой успех. Чтобы заручиться помощью имперских «сословий», Максимилиан собрал рейхстаг в Нюрнберге, куда 22 марта 1491 г. и прибыло новое московское посольство. О браке Максимилиана с дочерью великого князя русские послы на сей раз речь не заводили, поскольку уже знали, что «король обручал до их приезда у Бретанское кнеини дочерь»[593], — посватался к герцогине Анне Бретонской. Водоворот дебатов о финансировании венгерского предприятия, свидетелями которого они стали по приезде в Нюрнберг, помог им обнаружить «болевую точку» внешней политики Габсбургов и продолжить диалог по политическому сближению Ивана III с Максимилианом.

Контакты, которые великий князь еще в 1480-х гг. наладил с Венгрией и Валахией, позволяли ему быть в курсе положения дел в Восточной Европе, а потому предложенный им вариант русско-имперского договора, предполагавший ведение обоими государями совместных военных действий против Ягеллонов в Венгрии и Литве, был злободневен и давал возможность строить их отношения на взаимовыгодной основе. Это работало на идею равновеликости государей, привлекательную для великого князя Московского. Вместе с тем договор не обязывал великого князя предоставлять Максимилиану поддержку в его конфликтах с городами Фландрии и французским королем, что походило на помощь вассала сюзерену. И чтобы окончательно избежать такого уподобления и подчеркнуть равенство сторон, в дипломатической переписке тех лет Иван III именуется не просто «великим князем», а «государем всея Руси». Не исключено также, что именно тогда в употребление была введена печать великих московских князей с изображением двуглавого орла, заимствованного из западноевропейской имперской геральдики[594].

Расчет великого князя оправдывался: Максимилиан, крайне нуждавшийся в помощи и союзниках, принял предложенный ему вариант договора и 23 июня присягой утвердил докончальную грамоту, и московские послы с легкой душой отправились в обратный путь.

Мало кто тогда предполагал, что развитие дипломатических отношений московского государя с Габсбургами скажется на ситуации в Прибалтийском регионе и во многом предопределит отношение великого князя к Ганзе, ганзейскому присутствию в Новгороде и к Ливонии. Между тем Д. Феннелл в 1963 г. заметил, что период русско-имперских переговоров на удивление точно совпадает с благоприятным режимом, созданным великокняжеской администрацией для ганзейской торговли[595]. В марте 1487 г. был утвержден русско-ганзейский торговый договор. О затруднениях в торговле солью и медом, которые стали испытывать ганзейские купцы в Новгороде, ратманы Любека говорили с послами великого князя, когда они в 1489 г. проезжали через их город и те пообещали ганзейцам похлопотать перед Иваном III. Сделали ли они это, мы не знаем, но посольство ливонских городов, посетившее вскоре Москву, нашло милостивый прием.

Благоприятной ситуацией не преминул воспользоваться и ливонский магистр Фрайтаг, желавший продлить перемирие с русскими. В письме от 2 апреля 1489 г. Иоганну Тифену, штатгальтеру Немецкого ордена, исполнявшему обязанности главы вместо умершего верховного магистра Мартина Трухзеса, он сообщил, что вместе с архиепископом Рижским и епископом Дерпта намерен направить в Новгород посольство для продления мирного договора. Надежд на успех магистр не питал, поскольку неоднократно получал сведения о намерении русских начать войну с Ливонией. Фрайтаг заявил о своей готовности 25 июля прибыть в Кенигсберг на выборы верховного магистра[596]. Летом истекал срок русско-ливонского перемирия, и при реальной внешней угрозе его отъезд стал бы неоправданным риском. Русско-ливонские отношения в тот период отличались стабильностью. Утверждение о готовившейся агрессии можно объяснить приверженностью магистра к речевым штампам и отказом Ивана III откликнуться на просьбу, переданную через Николая Поппеля, пересмотреть условия договора 1463 г. о передаче Пскову ливонских земель. В сентябре 1489 г. Новгород заключил с Ливонией мир еще на два года; перемирие Пскова с Дерптом продлевалось на пять лет. 29 октября магистр Фрайтаг со спокойной душой мог отправиться в Пруссию на церемонию принесения присяги новым верховным магистром Немецкого ордена Иоганном Тифеном, назначенную на 10 ноября 1489 г.[597]