Россия и русские. Книга 1

Время, в которое правил Александр I, бросило ему серьезнейший вызов — наполеоновское вторжение 1812 г., но также и предоставило прекрасную возможность для реализации своих идей, так как российское общество переживало небывалый патриотический подъем, которого не переживало в течение двух столетий. Это было время, когда правительство, общество и массы могли бы более тесно объединиться на основе правовых норм. Этого так долго ожидали и желали многие образованные люди России. И, когда ничего подобного не произошло, они испытали горечь и разочарование. В такой ситуации вопрос «Кто виноват?» казался самым назревшим.

В начале правления обстоятельства благоприятствовали Александру. Он совсем не был похож на своего предшественника Павла. Учтивый, очаровательный человек, любимец своей великой бабки и последователь философии Просвещения, Александр был обласкан элитой русского общества. Его учителем был швейцарский республиканец Фредерик Цезарь Лагарп. Екатерина II сама выбирала внуку учителя, и республиканец Лагарп, сторонник гражданского общества, основанного на правовых нормах, был отнюдь не случайной персоной.

Александр находился под большим впечатлением от учения Лагарпа, но привнес в свою преданность этому учению известную долю разочарованности, говорившую о некоторой двойственности личности монарха. Он чередовал жесткую властность с уступчивостью и готовностью пожертвовать своей властью в пользу представительных государственных учреждений.

Александр I говорил своему учителю, что надеется создать конституцию и представительное собрание, которые заменят его единоличную власть. А сам он намеревался «удалиться в какое-нибудь тихое место, где жил бы счастливо, с чувством удовлетворения наблюдая растущее благоростояние своей страны». Столь необычные для русского монарха рассуждения впоследствии заставили Николая Бердяева назвать Александра I «русским интеллигентом на троне»^{423}.

Александр был одним из самых чутких и образованных людей своего поколения, но не мягкотелым эстетом. Деликатность и чувствительность в его характере сочетались с готовностью к жестким, иногда даже жестоким действиям, когда он считал это нужным. Необходимость сочетать в себе такие противоположные черты характера держала его психику в постоянном напряжении и заставляла быть скрытным. С разными людьми он обращался по-разному, в зависимости от их индивидуальности, никогда не открывая им себя до конца.

Но настала пора оправдать ожидания, возникшие при его восшествии на престол, и перед Александром I встала та же проблема, что и перед Екатериной II и Павлом. Он мог продолжать расширять и укреплять привилегии дворянства, уже обладавшего политической независимостью, в широком смысле пойти по пути английских вигов, или он мог пойти по пути французских якобинцев, распространив гражданские права на все слои населения. Нужно было также решить, каким способом реформы будут приведены в действие. Реформы, подразумевающие ограничение привилегий дворянства, вряд ли могли бы быть им же и выполнены. В этом случае неограниченная власть самодержца была особенно необходима. Но тогда мало бы что осталось от правовых норм и представительных учреждений.

Александру так и не удалось разрешить ту дилемму. Он болезненно переживал это и учился скрывать свои взгляды в разговорах с людьми. В юности он общался не только с Ла-гарпом. Он вырос в Гатчине, при дворе своего отца, где царил подавляющий военный церемониал. Там он познакомился с Александром Аракчеевым, мелким землевладельцем и офицером артиллерии. Аракчеев в то время был главным советником Павла. Особое впечатление на молодого Александра I производила грубоватая честность Аракчеева.

Обстоятельства жизни будущего монарха приучили его к мысли о естественности абсолютной власти, особенно когда это касалось реализации его планов по реформированию общественного устройства России, от которых он никогда не отрекался.

В первые годы своего правления Александр серьезно обдумывал взгляды британских вигов. Они отразились в его идее так называемой сенатской партии, которую должно было избирать дворянство и которая должна была выступать гарантом закона. Впоследствии Александр отказался от этой идеи^{424}.

Значительно больше внимания он уделял небольшому кругу близких друзей, высокообразованных молодых аристократов. Он называл свой кружок «Негласным комитетом», а иногда в шутку «Комитетом общественного спасения». Один из членов этого кружка, Павел Строганов, посещал собрания Якобинского клуба в Париже. Собрания «Негласного комитета» проходили в дружеской обстановке. Возможно, там обсуждался и вопрос об отмене крепостного права, но, подтверждая свое название, кружок оставался конфиденциальным. То, что обсуждалось на его заседаниях, не записывалось и тем более никогда не публиковалось. Практически ничего не достигнув, «Негласный комитет» распался.