Россия и русские. Книга 2

После войны потребность партии в писателях и музыкантах значительно уменьшилась. Центральный Комитет в своем постановлении от 14 августа 1946 г. осудил литературные журналы «Звезда» и «Ленинград» за публикацию произведений, «проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному», а также за то, что литературная политика этих изданий имела в своей основе не «интересы правильного воспитания советских людей», а «интересы личные, приятельские», то есть, выражаясь советским языком того времени, основывалась на «блатных связях». Двух ленинградских авторов исключили из Союза писателей СССР: Михаила Зощенко, обвиненного в «гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности», и Анну Ахматову, чьи произведения, как говорилось в постановлении, были пропитаны «духом пессимизма и упадничества...» и застыли «на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства»^{351}. Даже секретарь Союза писателей Александр Фадеев подвергся критике за роман «Молодая гвардия», который, описывая движение сопротивления немецким захватчикам на оккупированной территории Донбасса, недостаточно четко показал ведущую роль Коммунистической партии в этой борьбе. В том же постановлении нападкам подвергся Сергей Эйзенштейн за «недостаточно героический» образ Ивана Грозного в одноименном фильме.

Постановление от 10 февраля 1948 г. осудило «формализм» в музыкальных произведениях. Это постановление было непосредственно направлено против грузинского композитора Вано Мурадели, который «ошибочно» показал враждебное отношение грузинского и северокавказских народов к России во время Гражданской войны. Этот взгляд был абсолютно недопустим для неороссийских патриотов. Активисты Союза композиторов воспользовались постановлением для запрещения публикации и исполнения сочинений Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна и других композиторов. Восьмая симфония Шостаковича, написанная им вслед за «Ленинградской симфонией», дошла до слушателей только спустя несколько лет^{352}.

В научно-исследовательских институтах усердно занимались выкорчевыванием «космополитизма». В Институте языкознания профессор Н.Я. Марр был снят с должности за то, что в своих работах писал о том, что все языки имеют общее происхождение и в будущем пролетарском интернациональном сообществе сольются в единый язык. Сталин же решил, что единственным языком, достойным будущего человеческого общества, является русский: он учил, что язык, будучи постоянным элементом, свойственным любой национальной культуре, менее всего подвержен социальным изменениям^{353}. Одним словом, для Сталина понятия пролетарского интернационализма и русского империализма окончательно отождествились.

В генетике «босоногий ученый» Трофим Лысенко при поддержке партии одержал верх над гораздо более авторитетными и известными исследователями. Вопреки принятой в биологии теории он учил, что признаки, приобретенные живыми организмами под влиянием окружающей среды, могут передаваться по наследству. Из своего учения он сделал вывод о том, как можно усовершенствовать процесс селекции растений. В академических кругах его теория расценивалась как плохо подтвержденная фактами гипотеза, но Лысенко удалось захватить власть во Всесоюзном НИИ растениеводства, откуда он более десяти лет руководил генетической и большей частью биологической науки страны.

Во всех подобных случаях партийные ставленники в научных учреждениях и творческих союзах, используя руководящее положение в проведении кадровой политики, назначали на ключевые должности кандидатов из своих номенклатурных списков, удаляя неугодных им людей. Это была целая система назначений «по блату», жаловаться на которую было просто некуда. Наказанием за попытки борьбы с этой системой были теперь не тюрьма и расстрел, как в тридцатые годы, а, как правило, увольнение с последующим понижением в должности и переводом в рядовые сотрудники, что означало лишение привилегий, переезд в коммуналку и отоваривание в обычных государственных магазинах с пустыми прилавками и длинными очередями. Такую дорогую цену готовы были заплатить далеко не все. Большинство исследователей и ученых либо переориентировали свои работы в соответствии с линией начальства и идеологов, либо уходили в области, свободные от какой-либо идеологической подоплеки. Шостакович, например, серьезно думал о том, чтобы покончить жизнь самоубийством, но затем ушел в идеологически нейтральную область, сочинив целую серию прелюдий и фуг в стиле Баха^{354}.

Хрущев и реформы послесталинского периода