Россия и русские. Книга 2

Реакция в Центральной и Восточной Европе была мощнее. В Польше интеллигенция требовала изменений в существующем строе, а рабочие устраивали забастовки до тех пор, пока просталинское руководство не приняло жестких мер и к власти в октябре 1956 г. не пришел Владислав Гомулка (который в 1951 г. был арестован как «сторонник Тито») со своей программой «национального коммунизма». Советские лидеры смирились с этими изменениями в руководстве во избежание дальнейших беспорядков, хотя новая польская программа отрицала некоторые элементы советской модели: крестьянам, например, разрешалось выходить из колхозов и вести небольшое частное хозяйство, а Католическая церковь получила право преподавать в школах религиозные предметы.

Гораздо более серьезными последствия «секретного доклада» оказались в Венгрии. Здесь оппозиция, включавшая как интеллигенцию, так и рабочих, занимала более смелые позиции. Она требовала свободы слова, открытых и справедливых многопартийных выборов, а также вывода советских оккупационных войск. Новый премьер-министр Имре Надь, хотя и называл себя коммунистом, решил, что у него нет другого выбора, кроме поддержки этих требований. Он осудил создание Варшавского Договора и объявил Венгрию нейтральным государством. Вначале советские войска были готовы покинуть территорию Венгрии, но позднее советское руководство изменило свое решение, поняв, что выход из Варшавского Договора — слишком далеко идущий шаг. Советские войска вернулись для подавления того, что теперь именовалось «контрреволюционным переворотом». В Венгрии было создано более покладистое правительство во главе с Яношем Кадаром.

Волнения в странах Варшавского Договора делали более уязвимой позицию самого Хрущева. В июне 1957 г. Молотов, Маленков, Булганин и Каганович смогли убедить большинство Президиума ЦК (как тогда называлось Политбюро) потребовать отставки Хрущева. Хрущев отказался, сославшись на то, что он избран на свой пост всем составом Центрального Комитета, и заявил, что не уйдет без его согласия. Это был очень ловкий шаг, так как секретари компартий республик и секретари обкомов, составлявшие ядро Центрального Комитета, а также военные и КГБ предпочитали Хрущева возрождению сталинских методов. Они отвергли предложение Президиума и подтвердили полномочия Хрущева на посту Первого секретаря.

Он, в свою очередь, сумел использовать эту конфликтную ситуацию для обвинения оппозиции в соучастии в сталинских преступлениях, назвав их «антипартийной группой» и добившись их вывода из состава ЦК. В каком-то смысле это было довольно рискованным шагом. Каганович, например, прямо спросил его: «А разве не вы подписывали бумаги о расстреле по Украине?»^{359} Однако Хрущев теперь уже держал средства массовой информации под своим контролем и мог не допустить освещения в них таких вопросов. Он занял пост премьер-министра, совмещая его с постом Первого секретаря ЦК КПСС. В доказательство того, что он больше не является сталинистом, он воздержался от ареста своих противников. Молотов был направлен послом в Монголию, а Маленков сослан руководить одной из сибирских электростанций. Это был ключевой момент в переходе партийно-государственной элиты от состояния постоянной опасности и нестабильности к устойчивому положению правящего класса: с этого времени члены партии могли с достаточным основанием надеяться, что даже в случае каких-либо серьезных перемен они сохранят свой высокий уровень жизни, а их родственники не пострадают.

Стабильность правящей элиты ставила в то же время вопрос: как можно управлять страной, не прибегая к массовому террору? Для решения этого фундаментального вопроса Хрущев должен был найти и определить новые обоснования законности однопартийной системы. Он проконсультировался с аппаратчиками соответствующих отделов ЦК и со специалистами Института марксизма-ленинизма — оплота идеологического ленинского наследия. Эти институты, потрясенные сталинскими преступлениями, начали постепенно открывать для себя европейские «буржуазные» корни марксизма и осознавать некоторую ценность таких понятий, как «законность», «гражданское общество» и «рыночная экономика», которые многие европейские марксисты принимали как нечто само собой разумеющееся, только требующее некоторого совершенствования, а не уничтожения посредством установления гегемонии рабочего класса. Ведущие ученые различных общественно-политических институтов сопровождали советских дипломатов в их зарубежных поездках, чтобы ознакомиться с жизнью других народов и обсудить проблемы социального развития со своими коллегами в других странах^{360}.