Россия и русские. Книга 2

И наконец, в марте 1938 г. Бухарин, Рыков, Николай Крестинский и Генрих Ягода (который сам раньше возглавлял органы НКВД) признались в том, что состояли в «правотроцкистском блоке», который всячески подрывал боеспособность советских Вооруженных сил и вместе с иностранными разведслужбами готовил нападение на СССР с целью его расчленения. Все обвиняемые по этому делу были приговорены к смертной казни, а Вышинский закончил свое обвинительное заключение следующими словами: «Мы, наш народ будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге, во главе с нашим любимым вождем и учителем — великим Сталиным — вперед и вперед, к коммунизму» (Судебный отчет по делу антисоветского правотроцкистского блока, 2—13 марта 1938 г. — М., 1938. — С. 346).

Это было примитивное и во многом манихейское[1] повествование о революции и советской эре, превращенное в театрализованное судебное зрелище, где все спектакли проходили по одному и тому же драматическому сценарию, написанному для полуграмотных представителей новой политической элиты и их последователей. Все судебные речи и признания обвиняемых воспроизводились в центральной и местной печати, а на заводах и фабриках проводились многочисленные митинги, на которых простые рабочие единодушно требовали смертной казни для всех обвиняемых. Иностранные наблюдатели никак не могли понять, что происходит и как ко всему этому следует относиться. Все обвинения звучали абсурдно и немыслимо, однако трудно было поверить, что за ними ровным счетом ничего не стоит. Почему же тогда все делают такие страшные признания и почему НКВД принуждает их к этому? В конце концов правящий советский режим всегда мог без особого труда просто убить всех своих противников.

Для Сталина же этого было мало. Он хотел избавиться от оппонентов и уничтожить их не только физически, но и морально. Он не хотел, чтобы, например, Зиновьев или Бухарин остались в памяти народа в качестве борцов за идеалы социализма, святых мучеников за идеи добра и справедливости, чье дело могут продолжить будущие поколения оппозиционеров. Он также хотел придать этим процессам характер законности, что, по его мнению, должно было способствовать созданию нового стабильного и цивилизованного общества, а не какого-то террористического режима. К тому же все признания обвиняемых должны были служить материалом для прокурора, поскольку никаких других более или менее серьезных доказательств вины обвиняемых не было.

То же самое повторялось тысячи раз во всех регионах страны и на всех уровнях. Обвинения приводили к арестам и к дальнейшим обвинениям до тех пор, пока большая часть населения не была поражена страхом. Многие готовили сумки с вещами на тот случай, если ночью к ним постучат, разлучат с семьей и уведут навсегда в обитель бессмысленного страдания и горя. Большая часть арестов не сопровождалась открытыми процессами, так как управлять ими было сложно и отнимало слишком много времени. Сообщения о массовых арестах не появлялись даже в местных газетах, однако все процессы проходили по строго определенной процедуре, тщательно фиксировались в протоколах и в большинстве случаев были основаны на признательных показаниях обвиняемых.

Почему же люди, которые верой и правдой служили партии в течение многих лет, так неожиданно признавались в ужасных и невероятных преступлениях? Для жертв из высших эшелонов власти это был финальный этап на том сложном пути, который проложил еще Каменев, когда отказался создать оппозицию властям. Партия навсегда отреклась от компромиссов с оппонентами и перешла к тактике поголовного уничтожения всех врагов, к которым она причисляла инакомыслящих, несогласных, сомневающихся, а в конце концов даже тех, кто не заявлял громогласно о своей лояльности режиму. Обвиняемые сами когда-то вели себя точно так же и теперь не могли рассчитывать на другое к себе отношение. Они посвятили партии свою жизнь и, вероятно, даже на суде все еще верили в окончательную победу того строя, которому отдали все силы. В любом случае у таких людей не было альтернативных моральных или религиозных убеждений, которые они могли бы противопоставить давлению следователей и судей. Как сказал Бухарин во время суда: «...когда спрашиваешь себя: во имя чего ты умрешь? И тогда представляется вдруг с поразительной ясностью абсолютно черная пустота». Впрочем, и смысла жить тоже никакого не было, если человек оказывался «изолирован от всех остальных в качестве врага народа»^{234}.

Те же, кто принадлежал к низшим слоям и никогда публично не признавался в своих преступлениях, были сломлены «конвейерной» машиной НКВД, когда допросы продолжались днем и ночью при непременной смене следователей. Холод, голод, физическое и моральное истощение, а порой и жестокие пытки ломали даже самых сильных людей. Тем более что они прекрасно знали: конца их страданиям не будет. Именно поэтому они в конце концов подписывали все, что от них требовалось.