Россия и русские. Книга 2

На первых стадиях террор 1937 г. был направлен прежде всего против бывших членов партии, исключенных из нее по каким-либо причинам. А таких было немало — в некоторых регионах даже больше, чем оставшихся членов партии. Однако эта операция обрела собственную силу инерции, особенно после того, как стал практиковаться метод добровольного признания обвиняемых и осуждения совершенно невинных людей. Тем более что нацистская угроза неизбежно создавала атмосферу страха перед возможными провокациями и диверсиями, а также перед опасностью формирования в стране «пятой колонны». Как вспоминал позже Молотов: «Если учесть, что после революции рубили направо, налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны»^{235}. (Последняя фраза, конечно же, неправда. Как мы увидим позже, немало советских людей сражались в годы Второй мировой войны на стороне Германии. И тем не менее умонастроения Молотова в то время можно понять.)

Выработанная еще в годы Гражданской войны практика навешивать ярлык «враг» на всех противников, чтобы их потом уничтожать, обрела теперь собственную трагическую динамику. Решение Политбюро от 28 июня 1937 г. «О раскрытии в Западной Сибири контрреволюционной организации заговорщиков среди ссыльных кулаков» положило начало новому этапу террора. По всей стране были расставлены сети, в которые должны были попасть все бывшие кулаки или белогвардейцы, все принадлежавшие к «подозрительным» национальностям (таким, например, как немцы, поляки, корейцы) и все, которые когда-то были членами некоммунистических политических партий и организаций, а также все выходцы из «бывших» социальных классов. Причем их число резко увеличивалось за счет членов семей и родственников. Короче говоря, к числу подозрительных элементов относились все, кого можно было подозревать в том, что он вынашивает злые намерения против правящей в стране партии.

Все дела рассматривались в срочном порядке, по сокращенной процедуре, так называемой «тройкой», в которую входили по одному представителю от партии, НКВД и прокуратуры. Органам НКВД в каждой области вменялось в обязанность выполнять определенную квоту на аресты и осуждение подозреваемых. Некоторые органы НКВД ухитрялись даже «перевыполнять» их. Обращение с высокопоставленными заключенными контролировалось лично Сталиным или специальной комиссией Политбюро, куда в разное время входили Молотов, Каганович, Ворошилов, Ежов и Микоян. Однако совершенно очевидно, что они не могли детально контролировать все процессы, происходившие на отдаленных окраинах страны. На местах все эти дела решались по-своему, в соответствии с личными обидами, амбициями, интригами, персональными склоками. Именно эти обстоятельства и определяли судьбу арестованных людей: жить им или умереть. Шла ожесточенная борьба между патронно-клиентными ячейками, и в этой борьбе главным оружием становились органы безопасности^{236}.

Среди историков давно уже ведутся споры относительно общего числа жертв сталинского террора. Недавно открытые для исследователей архивные материалы позволили значительно сузить рамки допущенных ошибок, но от этого споры стали еще более горячими.

Теперь уже, кажется, ясно, что номенклатурная элита пострадала в этот период гораздо сильнее, чем простые рабочие и крестьяне. Из 139 членов Центрального Комитета партии, избранных на «съезде победителей» в 1934 г., 110 были арестованы до начала Восемнадцатого съезда в 1939 г., а из 1966 делегатов этого съезда 1108 просто-напросто бесследно исчезли. Это означало, помимо всего прочего, что власти пытались физически уничтожить всех коммунистов, которые были соратниками Ленина еще в 1917 г., хорошо знали Сталина в самом начале его политической карьеры и которые все еще могли поднять вопрос о ленинском завещании.