Россия: народ и империя, 1552–1917

Восставшие враждебно относились к общественности. По большей части их не интересовала судьба ни Учредительного собрания, ни заключённых-либералов. Они определённо не хотели восстановления частной собственности на средства производства. Их требования — выдвигавшиеся в последний раз — представляли собой стародавнюю мечту эгалитарной демократии крестьян и мелких производителей, свободных от эксплуататоров и угнетателей и пользующихся землёй как общим достоянием.

Ленин совершенно правильно воспринял восстание как фундаментальный вызов его режиму. В конце концов, рабочие Петрограда и матросы Кронштадта были, как называл их Троцкий, «гордостью и радостью революции». Ленин расценил мятеж, как «несомненно более опасный, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые».

Пойдя на ряд экономических уступок, он воспользовался сложившейся ситуацией, чтобы на X съезде партии заставить своих коллег запретить свободу слова в партии и дать Центральному Комитету полный контроль над партийной дисциплиной. После этого серьёзная политическая оппозиция, даже мирного характера, стала невозможной даже внутри РКП(б), не говоря уже о всей стране.

Так последний вызов народа подтолкнул партию к тому, чтобы установить последние подпорки тоталитарной системы. Коммунистическая партия, ставшая теперь имперским режимом, причём гораздо более безжалостным и жестоким, чем предшествующий, не основывалась ни на чём более реальном, чем собственная внутренняя дисциплина и остатки крестьянской традиции местной демократии, которым вскоре суждено было погибнуть. Как и прежде, между народом и империей не нашлось места для нации.

<p>Заключение</p>

В 1917 году Российская империя распалась по тем швам, которые свойственны империи со столь протяжёнными границами, расположенной между Европой и Азией.

В течение более трёх столетий структуры России оставались структурами многонационального служилого государства, а не зарождающейся нации. Социальная иерархия и статус определялись потребностью снабдить тело империи мышцами и сухожилиями через налоги, рекрутские наборы, администрацию и военное командование. Ради поддержания армии и административного аппарата экономика отклонялась от продуктивных целей. Дорого обходилось и содержание ничего не производящего дворянства, впитывавшего чужую культуру, чтобы гарантировать статус России как великой европейской державы.

Возможно, самое опасное — то, что русской церкви пришлось отказаться от функции гаранта национального мифа, чтобы стать одной из подпорок активно действующего светского государства. Мессианский национальный миф, продемонстрировавший свою жизнеспособность во время кризисов XVI и XVII веков, был отброшен ради космополитического проекта в духе Просветительства, потребовавшего всех тонкостей и ухищрений «упорядоченного полицейского государства».

Долго готовившиеся структурные изменения получили окончательную форму при Петре Великом, который закрепил кардинальное разделение между «служилыми сословиями» и «податными сословиями», разделение, затронувшее все аспекты жизни, от языка, культуры и мировоззрения до восприятия права, собственности и власти. Это не было этническое разделение: русские и нерусские оказались по обеим сторонам этого раздела, особенно на самом верху и в самом основании иерархии.

Большую часть XVIII и XIX веков армия была тем цементом, который держал общество, не давая распасться. Армия принимала крепостных, освобождала их от крепостной зависимости и превращала их в некое подобие граждан, готовых сражаться за царя, веру и отечество. Вот почему все цари, за редким исключением, так сильно идентифицировались с армией. Однако поддержание этого достижения требовало очень высокую цену: бывшие крепостные отрывались от родных деревень; другими словами, нарушалась естественная общественная ткань.

Основными пайщиками ставок в космополитическом имперском предприятии были дворяне — военачальники, дипломаты, чиновники центрального и местного управления. В соответствии с требованиями времени дворяне заимствовали европейскую культуру и образ жизни, даже привыкали ценить это само по себе, а не только как свидетельство определённого положения. Но когда некоторые из дворян всерьёз пытались воспринять западные идеалы, то сталкивались с имперским государством, которому требовались не столько европейские джентльмены, сколько азиатские сатрапы. К расколу между элитами и народом добавлялся раскол между элитами и режимом.