Россия: народ и империя, 1552–1917

Режим, пришедший на смену монархии в марте 1917 года, унаследовал те же проблемы социальной структуры. Революция дала не одну, а сразу две власти: первая представляла общественность, профессиональные слои, а вторая — рабочих, крестьян и солдат, что отдалённо напоминало старое разделение между «служилыми людьми» и «податными людьми». Ни одна из властей не имела полной поддержки, а попытка совместной работы оставила народ неудовлетворённым, создав политический вакуум, который сумели заполнить большевики, с их собственным представлением о «советской власти».

<p>Послесловие: Советский опыт</p>

Помочь пониманию эволюции русского национального сознания в XX веке может сравнение с опытом соседней страны. После Первой мировой войны турки отделились от Османской империи, в которой формально, но не фактически, занимали положение главной национальности, отказались от универсальной доктрины ислама (по крайней мере, в её политическом выражении) и образовали собственное национальное государство под руководством Кемаля Ататюрка. Русские поступили как раз наоборот: после крушения Российской империи не создали национального государства, но под руководством Ленина воссоздали империю под знаменем ещё более всеобъемлющей универсальной доктрины. В 1922 году, в год образования новой Турции, Россия стала частью Союза Советских Социалистических Республик, представлявшего собой в некотором смысле новую ипостась Российской империи, но не имевшего в названии даже слова «Россия».

С того времени и до 1991 года Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика была крупнейшей в составе Советского Союза, но одновременно оставалась лишённой каких-либо преимуществ: не имела собственной столицы, своего радио и телевидения, своей энциклопедии и Академии наук, даже — до самого конца — своей Коммунистической партии, то есть преимуществ, которыми обладали все остальные республики. Российские национальные институты были растворены в имперских советских. Более того, в отличие от царей, коммунисты поощряли, по крайней мере вначале, развитие национального сознания у нерусских народов как противовес русскому шовинизму и как необходимую стадию на пути к пролетарскому интернационализму. Коммунисты создали этнические территориально-административные единицы — Украинскую ССР, Башкирскую АССР и т.д., — сделав то, чего всегда избегали цари. Они сознательно обучали и содействовали продвижению местных кадров для управления республиками: такая политика получила название коренизации. С 1932 года в паспорте каждого советского гражданина указывалась его национальность, а так как эту национальность нельзя было менять, эта категория была скорее биологическая, чем этническая.

Русское национальное сознание казалось ещё более глубоко погребённым, чем при царях. Однако на самом деле это было не совсем так. Ещё при подписании Брест-Литовского мирного договора в марте 1918 года Ленин, не афишируя этого, отказался от прежней цели организовать немедленную мировую революцию и перешёл к политике защиты России как бастиона и штаб-квартиры международного пролетарского движения. Вследствие этого интернационализм приобрёл явно выраженный русский оттенок. Как сказал в 1920 году Кара Радек, секретарь Коммунистического Интернационала: «Так как Россия — единственная страна, где рабочий класс взял власть, рабочие всего мира должны теперь стать российскими патриотами».

Национализм и интернационализм переплелись так же неразрывно, как в дни господства доктрины «Москва — Третий Рим».

Сталин резко склонил чашу весов в пользу российского национализма. При нём руководство Компартии, вооружённых сил и тайной полиции было, в основном, русифицировано. В ходе первых пятилеток многих русских, как инженерно-технических работников, так и простых рабочих, переселяли в нерусские республики. Местные нерусские кадры, обвинённые в «буржуазном национализме», подверглись чистке и уступили свои места назначенцам, более послушным Москве. Стали возрождаться символы русского исторического сознания, в школах прославлялись победы царской армии.