Россия: народ и империя, 1552–1917

Успехи и катастрофы сталинизма наглядно обнажают парадоксы русского национального сознания. Несомненно, Сталин в некотором смысле был русским националистом, возможно, даже самым удачливым. Однако в другом смысле, как убедительно доказал Александр Солженицын, Сталин сделал максимально возможное, чтобы уничтожить всё исконно русское. При нём нео-Российская империя достигла своего апогея, как одна из двух мировых сверхдержав, тогда как русскую нацию низвели до состояния почти унизительного. Крестьянская община была уничтожена, русская православная церковь разорена, всё лучшее в русской литературе, искусстве и музыке подавлялось, а миллионы русских были лишены корней и брошены в новый «плавильный котёл» индустриальных городов, где бок о бок жили разные этнические группы. И это уже не говоря об архипелаге ГУЛаг, где, по словам Солженицына, образовалась своя многочисленная «нация» зеков, нечто вроде карикатуры на пролетарский интернационализм. Весь опыт сталинизма ещё раз подтверждает то, что является тезисом этой книги: для русских имперское величие может быть достигнуто только ценой задержки в развитии нации.

После Сталина интернационализм в СССР, окрашенный в российские тона, пошёл на убыль. Коренизация застыла на полпути к пролетарскому интернационализму: с устранением угрозы сталинского террора местные кадры начали постепенно и почти незаметно создавать зародыши наций в нерусских республиках. Жившие среди них русские чувствовали себя все более неуютно в местах, которые считали частью своей родины; некоторые даже стали уезжать, особенно из Среднеазиатских республик.

В послесталинские десятилетия обострились межэтнические отношения: люди, оказавшиеся вместе в армейских казармах, на стройках и в лагерях, начали разобщаться, постепенно, но явно. Доля советских граждан, говорящих на русском, как на основном языке, снижалась, количество смешанных браков сократилось, случаев межэтнических конфликтов в армии стало больше. И русские, и нерусские приступили к более глубокому изучению своей истории, религии и фольклора.

Национальное недовольство было направлено непосредственно против Советского государства и Коммунистической партии, которые теперь рассматривались как имперские эксплуататоры. Это верно и в отношении самих русских, которые начали всё чаще — нелегально и в полузамаскированной форме в средствах массовой информации — противопоставлять исконно русские ценности ценностям Советского государства или, по крайней мере, Коммунистической партии. Мода на «деревенскую прозу» выявила ностальгию по традиционным русским ценностям, не совпадающим с официально заявленными интернационализмом и модернизацией.

Вопреки провозглашённым целям, Советское государство закончило тем, что в 1990-е годы подготовило сцену к появлению новых национальных государств там, где их прежде не существовало, кроме как в самых примитивных и недолговечных формах. По крайней мере, это верно в отношении нерусских народов. Но как же русские? Нельзя сказать, что Российская Федерация после 1991 года — действительно национальное государство. Россия больше похожа на окровавленный торс империи — то, что осталось, когда от неё отделились другие республики.

Проблема состоит не только в том, что в Российской Федерации много нерусских. Их число составляет примерно 17%, и большинство национальных государств прекрасно функционируют, имея в своём составе сравнимые по масштабу этнические меньшинства. Проблема, скорее, в том, что около 25 миллионов русских (и несколько миллионов русскоговорящих) остались вне пределов России, внезапно превратившись в «иностранцев» в местах, которые привыкли считать своей родиной. Кроме того, почти никакой русский не воспринимает Украину, Белоруссию и Казахстан как другие государства. Если, как нередко говорил Эрнест Ренан, нация — это «ежедневный плебисцит», то есть подразумеваемое каждодневное согласие жить вместе в одном сообществе, тогда большинство русских согласились бы пользоваться своими предполагаемыми правами только в пределах границ, отличных от нынешних границ России.