Россия: народ и империя, 1552–1917

Речь шла не о «Третьем Риме», а скорее о «Новом Амстердаме». Для создания планов общественных зданий и домов придворных приглашали зарубежных архитекторов. Постепенно Петербург превращался в настоящую столицу с домами из камня, просторную, позволяющую видеть и небо, и море. Или, как писал живший в нём через два века Иосиф Бродский: «Нетронутая до того европейскими стилями, Россия открыла шлюзы, и барокко, и классицизм хлынули и затопили улицы и набережные Санкт-Петербурга. Похожие на орган леса колонн устремились вверх… в бесконечность в своём растянувшемся на мили евклидовом триумфе».

За это пришлось заплатить высокую цену. В течение нескольких лет Петербург оставался всего лишь огромной строительной площадкой на болотах. Рабочие, собранные со всей страны, орудовали лопатами и таскали тачки, утопая в грязи и нередко даже умирая от перенапряжения, по недосмотру или в результате наводнений, регулярно затапливавших низину, пока реку Неву не заковали в каменные берега. Столетие спустя историк Николай Карамзин, поклонник Петра и его деяний, писал, что город был «построен на слезах и трупах».

Тем не менее к 1713 году Петербург поднялся достаточно, чтобы Пётр смог перевести туда двор и основные правительственные учреждения. После этого царь заявил, что те из знати, кто хочет присутствовать при дворе, должны построить себе резиденции, согласуясь с одним из заказанных им проектов. Чтобы сэкономить на камне, редком в тех местах, он особо оговаривал, чтобы городские дома аристократов прилегали друг к другу и стояли террасами вдоль рек и каналов. Новые обитатели особняков получали по небольшой парусной лодке, на которой под угрозой штрафа каждое воскресенье демонстрировали свои мореходные умения.

Было ещё одно символическое отличие от Москвы: иностранцам разрешалось — и даже поощрялось — селиться в пределах городской черты. Купцам, занимавшимся торговлей с другими странами, было предписано осуществлять свои операции не через Архангельск на Белом море, а через Петербург на Балтике. Новой столице предстояло стать «окном в Европу» и в коммерческом смысле.

Расположение и облик Петербурга делали его живым доказательством новой России, великой европейской державы, ориентированной на будущие достижения. Сто лет спустя проницательный французский наблюдатель, маркиз де Кюстин, заметил, что «великолепие и необъятность Санкт-Петербурга — это символы, установленные русскими для прославления их будущего могущества, и надежда, воодушевившая такие усилия, представляется мне возвышенной».

Но при этом город столь резко отличался от всех других городов России, с неряшливыми, полудеревенскими улицами и жилищами, что всегда сохранял ауру нереальности. Достоевский назвал Санкт-Петербург «придуманным городом» и с удовольствием описывал призрачный свет северного лета как часть декораций сцены, на которой его персонажи разыгрывали свои драмы.

Князь Одоевский, неутомимый собиратель народных сказаний, пересказал финскую легенду, хорошо передающую это почти нематериальное свойство огромного города. Рабочие, строившие столицу, столкнулись с любопытным фактом: каждый положенный ими камень засасывало болото. Они клали камни, кирпичи, лес, но с тем же результатом: болото проглатывало всё, оставляя лишь грязь. Наконец Пётр, занятый строительством корабля, оглянулся и увидел, что города нет. «Ничего-то вы не умеете делать», — сказал он рабочим и принялся за дело, кладя камни прямо на воздух. Когда весь город был построен, Пётр опустил его на землю и на этот раз ни одно здание не утонуло в болоте.

Неизвестно, слышал ли эту легенду де Кюстин, но своё восхищение городом он умерил аналогичным опасением: «Если эта столица, не имеющая корней ни в истории, ни в земле, будет позабыта властителем хотя бы на один день, или какая-то перемена в политике отвлечет мысли хозяина, гранит, скрытый под водой, раскрошится, затопленные низины вернутся в своё естественное состояние, и законные владельцы этих безлюдных мест вернутся в свои права».