Россия: народ и империя, 1552–1917

Составной частью концепции Александра явились намерения сделать священные писания доступными всем народам империи на их родных языках. С этой целью в декабре 1812 года царь поддержал создание «Императорского Российского библейского общества», явившегося отделением «Британского и иностранного библейского общества», возложив на него задачу перевода, публикации и распространения текстов писаний. Учредительный комитет «Библейского общества» включал в себя представителей разных христианских церквей, в том числе римско-католического епископа и лютеранского пастора. Во избежание конфликтов решили не снабжать издания комментариями. О масштабах работы «Общества» можно судить по тому факту, что только за первый год оно выпустило или закупило и распространило 37.7 тысячи экземпляров Новых Заветов и 22.5 тысячи полных Библий на церковно-славянском, французском, немецком, финском, эстонском, латышском, литовском, польском, армянском, грузинском, калмыцком и татарском языках. Основывались новые типографии, а издания продавались даже в аптечных магазинах. К 1821 году Новый Завет и молитвенник появились и на современном русском языке.

Примечательно, что когда дело дошло до перевода, языком, вызвавшим наибольшее сопротивление, оказался как раз русский. Библия существовала в церковно-славянской версии, и многие священнослужители считали — только славянский, освящённый вековым употреблением, обладает необходимыми достоинствами для адекватной передачи писаний. Точка зрения «Общества» состояла в том, что понять этот язык могут лишь те, кто воспитывался на нём с детства, и следовательно, для проповедей он не годится. Александр выразил желание, чтобы священную книгу перевели на современный русский, чтобы «доставить россиянам способ читать слово Божие на природном своем… языке, как вразумительнейшем для них славянского наречии…»

С самого начала некоторые православные священнослужители противостояли деятельности «Общества». Их тревожило, что «Общество» продолжает линию «сверхминистерства» Голицына с его эклектичным «универсальным» христианством. Опасения церковников усилились, когда в типографии «Общества» начали появляться не только священные писания, но и переводы пиетистов и масонов, чей мистический, экзальтированный стиль пришёлся по душе Александру и Голицыну, но вызвал подозрения большинства православных служителей.

Сопротивление достигло апогея в 1824 году, когда деятельность «Общества» осудил настоятель Юрьевского монастыря в Новгороде, архимандрит Фотий. Он стал голосом церкви, деморализованной более чем вековым подчинением светскому государству, церкви, неуверенной в своей способности дать достойный отпор интеллектуальному и духовному вызову со стороны религиозных движений более опытного и искушённого Запада.

В меморандуме, представленном лично императору, Фотий предупреждал об «иллюминатах, масонах, пытающихся насадить в миру новую религию, предварительно уничтожив все империи, церкви, религии, гражданские законы и всеобщий порядок». «Библейское общество», утверждал Фотий, расчищает дорогу революции тем, что убаюкивает священников, смешивает все религии без разбора, распространяет пагубные книги и использует для своей цели доступные только ему печатные станки.

«Дабы унизить слово Божие, которое в церквах с благословением читается, предписано продавать его даже в аптеках с микстурами и склянками». Фотий призывал Александра I уволить Голицына, закрыть двойное министерство и восстановить Святейший Синод в его привычной роли. «Бог победил видимого Наполеона, вторгшегося в Россию: да победит он и духовного Наполеона…»

Этот меморандум, вероятно, стал первым значительным образцом характерного впоследствии для России жанра: осуждения и обличения, сопровождающегося мелодраматическими картинами апокалиптических опасностей, грозящих стране от некоего международного богопротивного заговора и внутреннего раздора, чинимого безответственными и злонамеренными людьми в самой России. В начале XIX века теми злобными духами были масоны, вольтерьянцы и пиетисты; позже к масонам присоединились евреи. Во всех подобных осуждениях и обличениях чувство внешней уязвимости сочеталось с ощущением внутренней слабости, порождаемой отчуждением элиты от народа. Страх и злоба, вызываемые подобными писаниями, усиливались таинственностью и отсутствием публичных дискуссий по трудным вопросам, созданием атмосферы, в которой самые нелепые измышления казались правдоподобными.