Россия в XVIII столетии: общество и память

В целом создается впечатление, что по крайней мере с 20-х годов XVIII в. и вплоть до 1792 г. идея собирания/возвращения русских земель как политическая доктрина была фактически предана забвению и исключена из арсенала пропагандистских средств Российской империи. Основанная на исторической мифологии и династических притязаниях, национально и религиозно мотивированная она перестала быть актуальной и, вероятно, ощущалась как нечто архаичное, не соответствующее новому, «политичному» статусу России, правилам и нормам поведения на международной арене. Очевидно, что это стало возможным и потому, что идея собирания русских земель не была «властительницей дум» широких масс населения. Но она оказалась востребована и была реанимирована к концу 1792 г. – сперва для внутреннего, можно сказать, домашнего употребления, в качестве объяснения, предназначенного для посвященной в государственные секреты политической элиты, а осенью 1793 г. и в качестве публичного дискурса. Было бы при этом ошибкой полагать, что Екатерина II попросту решила поэксплуатировать историческую память своих подданных. Озабоченная поисками адекватного объяснения своих действий по отношению к Польше и увлеченная русской историей, древность которой усиливала в ее глазах значимость ее собственной миссии, она наверняка и сама уверовала или убедила себя в праве России на «исконные» земли. Но как это в принципе было свойственно Екатерине, ее увлечения и идейные поиски были созвучны настроениям и потребностям тогдашнего русского общества. Возрождение дискурса собирания русских земель в качестве национальной идеи оказалось как нельзя кстати в контексте формирования именно в это время русского патриотизма и в целом понятия русской нации и сыграло свою роль в формировании заново исторической памяти русского народа. В самом разгаре была и Французская революция, с которой связывают обычно начало новой эпохи в истории наций, национального и национализма. И именно в 1793 г., начавшемся казнью Людовика XVI и завершившимся «эпохой террора», Екатерина в полной мере осознала нависшую над «старым порядком» угрозу, перед лицом которой требовались новые средства для сплочения подданных.

Заключение

Заключение к работе, как учат студентов, должно содержать основные выводы исследования. В данном случае, однако, представляется, что делать какие-либо выводы обобщающего характера как относительно устройства русского общества раннего Нового времени, так и относительно механизмов формирования его исторических представлений явно преждевременно. Более того, включенные в эту книгу исследования скорее демонстрируют, насколько мало мы пока об этом знаем, насколько нуждаются в коррекции традиционные историографические взгляды. Открытым остается, пожалуй, главный вопрос, более 30 лет назад поставленный М. Конфино: можно ли считать русское общество этого времени единым, целостным организмом? И, если да, то была ли эта целостность сугубо формальной, обусловленной единством территории проживания и общим подданством, т. е. обеспечиваемой скрепами, создаваемыми государством, или существовали способствовавшие единению и направленные на предохранение социума от распада механизмы и практики, продуцируемые самим обществом?

Следует при этом заметить, что и исследования, представленные в этой книге, и работы коллег, упомянутые в предисловии к ней, не затрагивают важнейший для этой проблемы аспект, а именно многонациональный характер постоянно расширявшейся на протяжении XVIII столетия Российской империи. Если властные практики интеграции национальных элит в общеимперское пространство можно считать относительно изученными, то взаимодействие обычных людей на бытовом уровне, их взаимные представления и их возможная эволюция – это пока в значительной мере terra incognita. В равной мере это относится и к проблеме формирования исторических представлений. Рассмотренные в этой книге важнейшие события истории России – основание Санкт-Петербурга, Полтавская битва, дело царевича Алексея, разделы Польши – одинаковыми ли были их образы в сознании представителей разных народов империи, были ли они одинаково для них значимы, были ли одинаково своими, сделались ли они когда-либо частью общенациональной исторической памяти?