Россия в XVIII столетии: общество и память

Побывавший в имении Тютчева как раз в 1772 г. мемуарист Г. Добрынин вспоминал: «У ворот его дома церковь каменная, снаружи хороша и внутри, как мы видели после, украшена не скупою рукою. Двуэтажный дом, хотя деревянный, однакож выгоден и огромен. Меблирован богато и со вкусом, и при свечах показался он мне еще великолепнее, нежели он был в самом деле. Расположение покоев, их многочисленность, картины, комоды, шкафы, столики, бюро красного дерева; все сие в надлежащем порядке и чистоте, а затем уже следует по порядку: вместо подсвечников – шандалы, вместо занавесок – гардины, вместо зеркал и паникадил – люстра, вместо утвари – мебель, вместо приборов – куверты, вместо хорошего и превосходного – “тре биен” и “суперб”».[317] Добрынин упоминает, что застал в доме Тютчева много гостей, который хозяин угощал роскошным обедом. Не исключено, что в их числе могли быть и его соседи Лутовиновы и Адалимовы. Стоит также обратить внимание на упоминание Добрыниным картин в доме Тютчева. Возможно, среди них были и написанные его крепостным художником Егором Мартыновым, о чем посещавшим дом соседям наверняка было известно.[318]

Вернемся, однако, к показаниям девки Авдотьи. Во-первых, примечательна реакция на случившееся дворовых Тютчева, решивших вступиться за поруганную дворянскую честь. При этом, показательно, что угроза обвинения в оскорблении дворянского достоинства показалась художнику столь страшной, что он ожидал за свой поступок самого сурового наказания, причем не со стороны властей предержащих, а собственного хозяина. Судя по всему, не одобряла поступок Адалимовых и Авдотья. Легко представить, что дворовые проживавшие в одном доме со смертными врагами, будучи постоянно свидетелями их стычек, ссор и обмена «любезностями», вряд ли оставались равнодушными и невольно принимали ту или иную сторону. Наконец, для нас очень важно свидетельство Авдотьи о том, что Гаврила Адалимов называл Лутовинова однодворцем, и соответствующую надпись велел сделать на злополучной картине. Именно на это, как мы помним, был сделан акцент и в стихотворном пасквиле. Конечно это вовсе не доказывает авторство Адалимова. Он мог заказать сочинение пасквиля также, как заказал и картину, но, как и в этом случае, он без сомнения был его вдохновителем и автором идеи. Обращает на себя внимание и то, что на картине в карикатурном виде Гаврила Иванович велел изобразить не только тещу и свояченицу с мужем, но и их малолетних детей. Из уже упоминавшегося формулярного списка Лутовинова известно, что детей у них с женой было двое – сын Николай, которому в 1773 г. исполнилось 11 и дочь Анна, которой в это время было 9 лет.[319] О том, были ли дети у четы Адалимовых, в документах не упоминается.

Зафиксировав показания Авдотьи, служащие Трубчевской воеводской канцелярии, аккуратно сделали касающиеся пасквилей выписки из 149 статьи 18-й главы Артикула воинского 1715 г., согласно которым пасквилянта следовало наказывать так, как если бы он сам был виновен в том, в чем обвинял адресата пасквиля. Сам же пасквиль следовало сжечь под виселицей.[320] Хотя картина в документах и названа «пасквильной», применить эту статью в данном случае было, наверное, не просто, поскольку никакого конкретного обвинения в картине не содержалось, как не было его и в стихотворном варианте. Скорее речь тут могла идти о бесчестье. Впрочем, замедление дела произошло по другой причине. И тут следует объяснить, почему разбор этого дела вообще производился в Трубчевске, а не в Брянске. Дело в том, что еще раньше Лутовинов обратился в Севскую провинциальную канцелярию со стандартным прошением, в котором писал о своем «подозрении» на Брянскую воеводскую канцелярию и просил перенести рассмотрение их семейного конфликта в другое учреждение. Это, кстати, объясняет и то, почему ранее по поводу поэтического пасквиля он обратился в магистрат, а не в воеводскую канцелярию. Из Севска разбирательство конфликта Саловой-Лутовиных-Адалимовых распорядились поручить Трубчевской канцелярии. Однако и там заниматься этим явно не желали. Сославшись на отсутствие в Трубчевске товарища воеводы, что, по мнению местных чиновников, не позволяло надлежащим образом допросить гостей Адалимовых, а также горемыку художника, решено было дело отослать губернатору Давыдову. Скорее всего, это была, конечно, отговорка и мелким чиновникам попросту не хотелось ввязывать в столь скандальный конфликт между господами. Причем, помимо уже отмеченных эпизодов этого конфликта, в нем имели место и обвинения в незаконном винокурении, и в незаконной сдаче в рекруты и т. д. По всем этим поводам в Суздальцево постоянно направлялись чиновники сперва Брянской, а потом Трубчевской воеводских канцелярий, но без какого-либо видимого успеха.[321] Впрочем, расставаться с произведением живописи в Трубчевске тоже явно не спешили и отослали картину в Белгород лишь в сентябре, а Авдотью переправили к коллегам в Брянск.