Российская разведка XVIII столетия. Тайны галантного века

Я весьма удалена приписывать в. в-ву и республике первое решение, но я считаю это изложение моих мнений нужным ввиду моих чувств столь же неизменной, сколь и искренней дружбы. Ввиду этого же соображения, а также и желания видеть вас мирно пользующимся удовольствиями короны, не подвергая себя огорчениям, которые она приносит с собою, я не могут скрыть от в. в-ва, что я как будто заметила в письме, которое вы мне написали, нечто вроде личных чувств, которыя определяют политическую систему более по склонности, чем по государственным соображениям. Полагаю, что это тоже движение душевное, под влиянием которого было написано вами и письмо к королю прусскому, и при нынешних обстоятельствах я бы предпочла, чтобы его не было. Да, государь, наше государство должно определять наши действия и наши поступки в делах, и всякая личность ему вредна» ^{62}.

Собственно, эта государственная деятельница прямо говорит незадачливому поляку, что его «лирическая» политика, основанная на чувствах, а не на интересах государства, суть не государственная политика. Так же она высказывалась и в 1766 году, а накануне созыва сейма в августе 1767 года, когда необходимо было, чтобы король явно или тайно, но помог Репнину, она пишет вновь Понятовскому личное письмо, в котором требует от него помощи. При этом объясняет, почему она лично так настойчиво проводит линию и дело диссидентов, и, ничуть не смущаясь, сочиняет такую легенду:

«Я не скрою от вашего величества, что на это возстановление я смотрю, как на дело, долженствующее решить вопрос о моей политической способности содействовать и общему благу республики, и вашему личному благосостоянию, что момент достижения этого требования обозначит собою и определит степень влияния, какое я могу оказать в пользу того или другого.

Слава моей короны, равно как и мое личное удовлетворение, ставят мне в этом отношении закон, от которого отступиться я не могу».

При ближайшем рассмотрении оказывается, что диссидентское дело было для русской императрицы только вопросом престижа. К чему понадобилась ей такая явная ложь? Да только для того, чтобы добиться своей цели у Понятовского. Она знала, что для него государственные соображения менее понятны и близки, чем чувства, честолюбие, престиж, ибо он не был политическим деятелем в собственном смысле этого слова. Для Екатерины же главным было не то, что написать, а то, чтобы это дошло до его понимания. Она с ним говорит «во имя дружбы» и просит его негласного «содействия внутренняго и искренняго» путем предоставления должностей, наград и чинов для лиц, которых будет ему рекомендовать Репнин.

Ближайший помощник Екатерины II, один из организаторов российской дипломатической разведки во второй половине XVIII века, Никита Иванович Панин тоже немало потрудился над решением польской проблемы.

Интересна манера поведения Н.И. Панина. Он артистически маскировал свои чувства. Реалист и циник, сторонник применения любых разведывательных методов, мастер политической интриги, специалист по всяким комбинациям, этот представитель крепостнической России менял свой тон в общении, как хамелеон меняет цвет. Образцом гибкости может служить его письмо о диссидентах к польскому королю: