Российское обществоведение: становление, методология, кризис

В 1990-е гг. мы пережили со стороны элиты обществоведения всплеск этического нигилизма прежде всего в социальной и культурной сферах. Так, депутат и позже академик Н.П. Шмелев писал: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, – безнравственно, и, наоборот, что эффективно – то нравственно» [108].

В этом суждении приоритет отдается ценности экономической эффективности с пренебрежением ценности социальной эффективности (социальной справедливости). У Н.П. Шмелева принятое в представлениях большинства соподчинение фундаментальных категорий – эффективности и нравственности — вывернуто наизнанку. Даже философы капитализма ХVIII в. предупреждали: «Совесть – выше выгоды!» Или то, что безнравственно, неэффективно. Потому-то они и смогли довольно быстро усмирить «дикий капитализм». А у нас дискриминация этики справедливости привела к глубокому кризису.

Именно этот этический нигилизм стал принципиальным дефектом той когнитивной структуры, на основе которой вырабатывалась доктрина реформ. Игнорирование реальной «карты» этических ценностей общества в целеполагании больших реформ выхолащивает их смысл, лишает легитимности. Постановка цели реформы всегда предваряется манифестами, выражающими этическое кредо ее интеллектуальных авторов. Они обязаны сказать людям, «что есть добро», «что есть зло» и «как примирить ценностные расхождения».

Западный капитализм и буржуазное общество могли быть построены потому, что им предшествовало построение новой нравственной матрицы – протестантской этики. Она предложила людям новый способ служения Богу, инструментом которого, в частности, была нажива. Именно в частности, как один из инструментов, а не как идеальная цель. Новое представление о добре и связанный с ним новый тип знания, порожденные Реформацией, легитимировали новое жизнеустройство, оправдали страдания.

Ничего похожего не породило обществоведение эпохи Горбачева – Ельцина. За первые десять лет перестройки и реформы обществоведение реформаторов много сделало, чтобы вообще устранить из мировоззренческой матрицы власти сами понятия греха и нравственности, заменив их критерием экономической эффективности. В социальной политике Н.П. Шмелев предлагал делать ставку на обман. Он призывал к приватизации – но с «какой-то действенной социальной анестезией при проведении столь болезненной хирургической операции», рекомендовал «приглушить какими-то компенсационными мерами понятную зависть все более и более нищающей толпы к удачливым предпринимателям». Этическая компонента исключалась им также из установок работника: «Рубль должен быть поставлен в центр всего. Он и только он должен быть наградой за усердный труд». Концепции неолиберализма принимались за теории или даже за научную истину.

М. Вебер выступал против фетишизации теории, которая, будучи высшим продуктом рационального мышления, превращалась в инструмент иррациональности, если приобретала ранг фетиша. Он подчеркивал, что логическая упорядоченность теории может привнести «утопический» элемент в познание, поскольку историческая действительность в каждой «точке» и в каждый «момент» выступает как нечто уникальное и неповторимое. А следовательно, не подчиняющееся никакому «объективному закону».

Теория необходима как инструмент – как микроскоп или телескоп – для выявления тенденций в развитии общественного процесса. Но вера в то, что теория полностью адекватна самой действительности, означает поражение рациональности.

В нашем случае в постсоветском обществоведении произошла фетишизация теории неолиберализма, и доктрина преобразования советского хозяйства в рыночную экономику превратилась в разрушительную утопию – руки на ней нагрела часть номенклатуры и «джентльменов удачи».

Значительную часть элиты обществоведов поразило необычное состояние – утрата чувства сострадания к простому человеку. Надо подчеркнуть, что во время перестройки возникло явление, немыслимое в современном и тем более демократическом обществе, – пропаганда безработицы ведущими обществоведами страны. Право на рабочее место («от каждого – по способности») было одним из главных устоев советской социальной системы.