Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Далее. Если у нас свободные цены, то возникает вопрос о собственности… Мы получаем, что необходима частная собственность, а необходимость частной собственности предполагает приватизацию, мы получаем как логическое упражнение ваучерную приватизацию. Собственно, в 1981-м году эта ваучерная приватизация была придумана» [151].

Все эти утверждения некогерентны. Кратко рассмотрим их.

Вот первый тезис: «Несколько толковых человек» считают, что «страна находится в смертельном экономическом кризисе».

Для такого вывода требуются рациональные доводы, но видимых симптомов смертельной болезни Найшуль не называет. Экономические и социальные показатели (динамика инвестиций, рост производства, потребления и даже производительности труда) не предвещали не только смерти, но даже и тяжелого кризиса. Попробуйте сегодня найти тексты тех лет, в которых спокойно и внятно была бы обоснована неминуемая гибель советской экономики. Нет таких текстов.

Единственный аргумент Найшуля – «Госплан лихорадило». Это заключалось в том, что «Госплан все время пересчитывал собственные планы». Ну и что? На то и Госплан, чтобы считать и пересчитывать планы. Хозяйство стало большим, прежняя методология не отвечала сложности объекта, это обычный кризис метода. Как из этого следует, что, «по всей видимости, нет выхода»?

Никак не следует, это просто глупое утверждение. В 2004 г. мы были наслышаны, как «пересчитывают планы» крупные западные корпорации. Их плановые отделы были снабжены суперкомпьютерами, но поставки «Аэробусов» опаздывали на два года, а «Боинг» задерживал поставку уже оплаченных самолетов на 14 месяцев. Строительство туннеля под Ламаншем оказалось намного дороже, чем планировалось, а сам туннель – убыточным. Но если бы какой-нибудь экономист на основании этого сказал, что «эта система не выживает», его посчитали бы идиотом.

Допустим, «несколько толковых человек» прозрели признак кризиса. Что делают в таком случае? Ставят диагноз болезни, обсуждают его, составляют перечень альтернативных подходов к предотвращению беды, вырабатывают критерии выбора альтернативы и доказывают ее преимущества. Найшуль пропускает все необходимые стадии анализа: «Выход в децентрализации!» Почему, откуда это следует?

Даже закрадывается подозрение, что все эти группы теоретиков и их лекции – большой спектакль. Но ведь эти актеры – элита нашего сословия обществоведов, они учат молодежь, им до сих пор рукоплещут, как новому платью короля.

Что понимает Найшуль под «децентрализацией» экономики? Вовсе не сокращение планируемой периферийной части хозяйства с сосредоточением усилий на ядре из ключевых отраслей. Напротив, по его понятиям, децентрализация – это уничтожение именно ядра экономической системы. Какая же это реформа, это революционное уничтожение системы. Сначала без всяких оснований утверждают, что человеку грозит смертельная болезнь, а потом на этом основании его убивают. Вот так обществовед, врач общества!

Из лекции видно, что эти теоретики готовили именно разрушение советской экономической системы. Вот рассуждения Найшуля, которыми он оправдывает результаты своих теоретических выводов: «Проблема, которая до сих пор не решена, – это неспособность связать реформы с традициями России. Неспособность в 85-м году, неспособность в 91-м, неспособность в 2000-м и неспособность в 2004 году – неспособность у этой группы и неспособность у страны в целом. Никто не представляет себе, как сшить эти две вещи» [151].

Этим теоретикам характерна «неспособность связать реформы с традициями России»! Неспособен, так что ж ты берешься?! В этом есть какая-то детская безответственность.

Продолжая считать свой «умственный продукт» высококачественным, Найшуль утверждает: «То, что можно сделать на голом месте, получается. Там, где требуются культура и традиция, эти реформы не работают. Скажем, начиная от наукоемких отраслей и банковского сектора, кончая государственным устройством, судебной и армейской реформой. Список можно продолжить» [151].

Какое голое место? Где в России такое голое место, где у Гайдара с Найшулем «получилось»? Мы видим страшный регресс в мышлении.

Вот еще рассуждение Найшуля: «Я бы сказал еще, на какие страны мы ориентировались… Для меня в 90-м году, особенно после той поездки, была и остается очень релевантной страной Чили. Страной, у которой очень много чему надо научиться» [151].

Можно ли представить себе более дикий взгляд на советскую систему хозяйства? Учиться у Чили! Критерии подобия между системами двух стран не выполняются, но Найшулю нравится. Поразительно и то, как легко наши экономисты поверили в миф об успехах Пиночета. Реальность Чили была совсем иной. В 1989 г. 41,2 % населения жили ниже черты бедности. Вокруг Сантьяго и других больших городов выросли трущобы. В 1970 г. дневной рацион беднейших 40 % населения имел энергетическую ценность 2019 калорий. К 1980 г. эта величина упала до 1751, а к 1990-му – до 1629 [152].