Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

10. Сначала В. В. Розанов в статье «Почему не удался памятник Гоголю?» попытался выстроить аргументацию против любого монументального отображения гоголевского облика (и персонажей его бессмертной поэмы). Неудача памятника скульптура Андреева (известный образ: это Гоголь сидящий, погруженный в меланхолию, постамент окруженный персонажами «Мертвых душ»). По Розанову, Гоголь-писатель обладал исключительной силой отрицания, и в его литературе не было ничего от позитивного мироустроительства, одна пустыня и ночь[339]. Линию Розанова продолжил Ю.Тынянов: анализируя иллюстрации к произведениям русской литературной классики (Пушкин, Гоголь и Др.), он приходит к выводу, что нельзя добиться аутентичной представимости гоголевского персонажа, ведь он состоит из плавающих и скользящих черт, которые не переводимы в четкое «материально ощутимое» изображение[340]. Однако то, что экранизации не перестают появляться, вовсе не доказывает, что истинная

экранизация возможна и что она еще впереди. Любая экранизация классики остается крайне сомнительным предприятием. Прежние экранизации, каждая по-своему, внесли свой вклад в представление советской публике писателя непонятого и отвергаемого, прикрытого каторжной холщиной «достоевщины», обвиненного в пропаганде «жестокости, страдания и практики извращенных чувств».

11. Условия восприятия классики настолько изменились, что мы уже не можем читать и понимать, как раньше, ныне «великие произведения» ничему не учат, потеряв всякую путеводительную ценность, они стали социально бесполезными. Не то чтобы классика перестала быть умнее и значительнее, интереснее личности отдельного современного читателя – нет, конечно, но он ориентируется на совсем иные образцы, на «чтение легкое», развлекательное, «убивающее время». Чтение – как борьба со скукой и одиночеством, что-то вынужденное. Смена читать

на видеть – не плавный переход от вербального

к визуальному, это обрыв действия одной способности и замена ее другой, причем не переводимой обратно в прежнюю. Перевести можно некоторые знаки физических событий, но не сложные фигуры смысла со всей исторической предметностью, что их сопровождает.

12. Почему экранизация классики всегда неудачна, а таких писателей, как Гоголь, Достоевский или Белый, невозможна? Да просто потому, что эти поэты-писатели оставили нам почти пустые миры. Любая визуализация образа, к тому же наделение его начальным спектром цветовых пятен и слоев, конкретных деталей – самой подробной вещественностью уже есть серьезное нарушение образной ткани романа. Достаточно разместить героев среди мебели со стильной драпировкой XIX века, со всем реквизитом зажиточного генеральского дома и другими деталями интерьера, вещами, образцами одежды, тем «солнцем», «желтой луной» и «мертвой тишиной», криками торговцев и работников, со всеми звуками улицы, ударами копыт по брусчатке, конским навозом и дворниками, выездом дорогого экипажа, пешей прогулкой в парке, с ветром, ночным дождем и мраком, свечным сиянием; кто-то превратится из странных персонажей в женщин и девиц, станет «маленькими босоногими и немытыми девочками Матрешами», а кто-то – мужчинами-красавцами и «злобными стариками», кто-то старцами, а кто-то юношами и мальчиками, кто-то детьми… Другими словами, если вы, как зритель, наполните эти уклончивые и неопределенные в своих границах литературные пространства дополнительной информацией (что и происходит при всякой экранизации), то вы сразу же исказите практику тогдашнего мимесиса, который имеет мало общего с аристотелевским образцом подражания реальности. Как раз, напротив, произведения Достоевского страдают от нехватки материальной информации, но она восполняется подвижностью интриги, наличием фикс-идей, общей бесфокусностью и расплывчатостью перспектив, игрой двойников, в которой ни один из персонажей так и не получает верных свидетельств существования. И самое главное: персонажи Достоевского избыточно миметичны, т. е. более свободны и подвижны в выборе опыта подражания, чем сегодняшние читатели. И что получается? Поскольку контекст или тот язык, которым когда-то пользовались, разрушен, стерт и принадлежит времени забвения, то не остается ничего иного, кроме модернизации классики: подмены одной (коммуникативной) миметической стратегии другой, но уже ничем не напоминающей первую.