Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«Роден постиг Бальзака до глубины его существа, он переступил границы его существа – ради запредельных отдаленнейших его возможностей, ради замыслов Бальзака провел Роден этот могучий контур, предвосхищенный могильными камнями давно отживших народов. Год за годом жил он весь в этом образе. Он посетил родину Бальзака, пейзажи Турени, постоянно возникающие в его книгах; он читал его письма, изучал имеющиеся портреты; и он вновь и вновь проходил через его творения – на всех запутанных перекрещивающихся путях этих творений встречали его бальзаковские люди, целые семьи и поколения, – мир, все еще, казалось, верящий в бытие своего творца, созерцающий его, живущий благодаря ему. Роден видел: вся эта тысяча персонажей, что бы они ни делали, все-таки полностью занята тем, кто их создал. Как на множестве лиц в зрительном зале можно, должно быть, прочитать драму, исполняемую на сцене, так он искал во всех этих лицах того, кто не умер для них. Как Бальзак, он верил в реальность этого мира и сумел на время подчиниться ему. Роден жил, словно и его создал Бальзак, – он затерялся в толпе его персонажей. Так накапливались наилучшие материалы. Все остальное оказалось куда менее красноречивым. Дагерротипы не предлагали ничего нового – лишь самые общие отправные точки. Лицо, представленное на них, было знакомо со школьной скамьи. Лишь один дагерротип, принадлежащий Стефану Малларме, запечатлевший Бальзака без сюртука, в подтяжках, отличался большей характерностью. Пришлось призвать на помощь записки современников: высказывания Теофиля Готье, заметки Гонкуров, великолепное ламартиновское описание внешности Бальзака. Кроме того, в Комеди Франсез имелся бюст работы Давида и маленький портрет Луи Буланже.

Бальзак

Огюст Роден. Париж, 1897

Преисполненный духом Бальзака, Роден привлек эти вспомогательные средства, чтобы восстановить его внешний облик. Он использовал живые модели сводного телосложения и создал семь совершенно законченных нагих изваяний в разных позах. Семь толстых, приземистых, тяжеловесных мужчин с короткими руками изваял Роден и по этим предварительным работам создал Бальзака примерно таким, каким он дошел до

нас в дагерротипах Надара. Но Роден чувствовал, что это еще далеко не окончательное решение. Он вернулся к ламартинов-скому описанию. Там говорилось: „Его лицо – лицо стихии” и „…у него было столько души, что она несла его тяжелое тело как невесомое⁴'. Роден чувствовал, что в этих фразах заключается большая часть задачи. Он приблизился к ее решению, облачив семь нагих изваяний в монашеские рясы, подобные тем, которые Бальзак имел обыкновение носить за работой. Так возник Бальзак в клобуке, слишком отрешенный, слишком не от мира сего в тиши своего одеяния. Медленно росло видение Родена от формы к форме. И наконец, он узрел его. Он узрел крупный шагающий образ, вся тяжесть которого терялась в каскаде облачения. В крепкую шею уперлись волосы, в волосы откинулось лицо, созерцающее, опьяненное созерцанием, все в пене творчества, лицо стихии. Это был Бальзак в плодородии своего избытка, родоначальник, расточитель судеб. Это был человек, чьи глаза не нуждались в предметах – будь мир пуст, его взоры оборудовали бы его. Это был тот, кого обогатили легендарные серебряные рудники, тот, кого осчастливила иностранка. Это было само творчество, принявшее облик Бальзака, чтобы воплотиться, творчество – с его надменностью, с его высокомерием, с его угаром и дурманом. Голова, откинутая назад, жила на вершине этого образа, подобно шарам, пляшущим на струях водометов. Вся тяжесть стала легкой, вздымалась и ниспадала.

Таким Роден в миг невероятного обобщения и трагического преувеличения увидел своего Бальзака, и таким он сделал его. Видение не проходило, оно преображалось[338].

9. Если предположить возможность установления еще одного памятника Достоевскому, то он мог бы быть выражением той или иной из биографем его жизненной истории. В реалистическом масштабе времени это выглядело бы так: вот Достоевский на Семеновском плацу с завязанными глазами перед казнью, вот он – в арестантской робе на каторге, вот он – за рулеткой, вот он – должник, чуть ли не попавший в долговую яму, вот он – на полу после припадка, набивающий папиросу, – таков один физически приземленный ряд жизни. Достоевский был всегда реактивным писателем, вовлекался в сложные и драматичные ситуации, но сам ими и не пытался управлять

Но есть и другой ряд «высоко духовный», «возвышенный», «исполненный нравственной силы и сострадания», который всегда надстраивался над первым и заслонял его. Памятник Меркурова прекрасно передает это «заслонение», правда, исторический и нравственный контекст ныне утрачен и не может быть восстановлен. В памятниках, к которым мы обращались, была попытка восстановления не прежнего контекста, а универсально-мирового, но она оказалась неудачной.

* * *