Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

13. Единственная возможность спасти старую форму – не влить в нее новое содержание, как новое вино в старые мехи, а истолковать само содержание как форму. Мы можем придать старой форме значение ушедшего опыта чувственности, хотя она и выглядит разрушенной и несопоставимой с тем, что мы имеем сегодня в реальном переживании современного времени. Мы можем воспроизвести некоторые приемы или схемы действий персонажей, но не порядок распределения слоев чувственности с достоверной

степенью интенсивности. Человеческие реакции, переживания и тем более ощущения не переводимы и не распределяемы во времени. Что делать с Достоевским, есть для него Видимое? Можно компенсировать утрату контекста современным истолкованием (как это часто и делается), тем самым как будто даже спасти «классику» для современности. В литературе Достоевского невероятная эксцентричность и непредсказуемость персонажей, я бы даже сказал, их гиперреактивная чувствительность бросается в глаза. Это действительно особенность произведений Достоевского. Как только мы пытаемся передать ее в доступном видимом облике и она приобретает физическое

качество, все тут же разрушается. Эта «особенность» становится слишком заметной и поэтому невероятной и фантастичной. Начинает расширяться и расти временная дистанция между тем, что было, и тем, как это может быть повторено сегодня. Увеличивающаяся дистанция и создает эффект непонимания. Чаще же всего интерес возникает к тому, чей смысл безвозвратно утрачен, к тому, что стало чужим

(хотя еще недавно было своим и единственно своим). Как придать качество видимого движению персонажей, которое в языке Достоевского представлено весьма ходульно («вскочил», «загорелся», «обрушился», «бросился», «сверкнул глазами»), а ведь эти глаголы обозначают не отдельный момент, а модальность движения, не жесты-пункты, а некие волны вибрации, колебания, кружения – общие контуры беспокойства, нарастающее тремоло будущей катастрофы.

14. Парадокс интерпретации как раз в том, что мы не можем вернуться к подлиннику, мы можем, конечно, заново перечитать классику, заново истолковать (постепенно и почти полностью переработать данный образец), но не можем представить ушедший мир в качестве своего, в некой непрерывности передачи того же самого, которое всегда будто бы есть и нужно только найти верный путь. Получается так, как если бы в классической русской литературе сохранялся еще и язык, тот идеальный русский язык, которым пользуется вся литература, а не каждый писатель в отдельности. Вообще-то Достоевский наиболее двусмысленный из писателей, его лучше не читать, чтобы не испытать разочарования, которое вас никогда не ждет при чтении Бунина, Толстого или даже Горького. Он не был писателем четких пропорций, меры и плана, грамматической ясности, ему была чужда мысль о трезвом и обстоятельном описании мира – нет дистанций, твердых границ и рельефов, глубины, полных и плотных тел, – все ему казалось текучим, растекающимся, плавящимся, неопределенным и нереальным даже в совершенно реальном облике. Может быть, всему виной некие условия, о которых мы почему-то молчим, никогда их не обсуждаем (особенно, после работ М. Бахтина): сновидческая оптика или эпилептические трансы?