Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Обращаясь к жене с пространными письмами-оправданиями, Достоевский постоянно говорит о неверном расчете, что только верный расчет дает возможность овладеть игрой (я бы прибавил, что возможность овладеть игрой соответствует и другой возможности – выйти из нее и вообще отказаться от игры). Расчет в игре – всего лишь уловка, необходимая для вербовки сообщника по преступной страсти. Иначе и нельзя оценить перенесение Достоевским собственной вины на молодую жену. Чем больше он говорит о любви к ней, тем сильнее героизирует дело игрока, пытающегося спасти семью от финансовой катастрофы. Как только перенос завершен и жена вовлечена в понимание того, что происходит, можно снова вернуться к игре. Теперь ближайший и самый ценный корреспондент – сообщник и также обременен виной. Роль сообщника не перестает возрастать: ему полагается судить, проклинать, унижать, но и спасать, «в сотый раз поверить», разделить ответственность на двоих. Крайняя нужда в понимающем и сочувствующем Другом находит выражение в том, что я буду впоследствии анализировать как психомиметическое удвоение, которое усиливается по мере того, как растет недоверие к своему двойнику, к «тому, кто играет». Все повторяется в обратимости этих крайних пределов, без какой-либо промежуточной стадии: «Я преступник, я проиграл последние деньги, но я готов рискнуть еще раз (последний) ради спасения семьи и принять на себя всю вину, если снова проиграю». И потом все сначала. Может быть, прав Фрейд: Достоевский действительно был захвачен глубинным желанием к самонаказанию и самоунижению, иначе чем объяснить его стремление перейти черту… и проиграть. Выигрыш мало интересен, интересен проигрыш, риск, хождение по краю пропасти, жуть от возможного и скорого падения… Проиграть – вот смысл игры[86]. Проигрыш дает возможность повторного входа в игру, не выигрыш, именно проигрыш желаем, он вызывает перепад душевных сил, позволяет восстановить попранное достоинство. Ничего нет, ничто не может спасти, но именно это Ничто и спасает. Начать все сначала – вот что важно и вот что все определяет. Каждый раз начинать все сначала, как бы заново рождаться. Именно проигрыш дает игре желаемую полноту не-быть (высшее проявление бытия). Минусовый результат делает время игры намного более интенсивным, чем выигрыш. Все же выигрыши равны своей непредсказуемостью. Проигрыш более предсказуем, следовательно, случайность может быть устранена скорее проигрышем, нежели выигрышем. Выигрыш – весь во власти случая. В повести «Игрок» прекрасно показана истинная суть игры в ее двойной стратегии: «хладного» расчета и чисто интуитивного, спонтанного проекта, не подчиненного расчету, даже его отрицающему[87]. Выпадение одной несчастливой цифры, даже «болезненное», может перекрываться множеством мелких удач, можно, действительно, не проигрывать, но и не выигрывать. Иная стратегия, не стратегия расчета, не стратегия проигрыша, а подлинная стратегия, я бы даже назвал ее метафизикой упразднения случая.

Игрок в том виде, в каком он представлен самим Достоевским в одноименной повести «Игрок» – это, возможно, наиболее близкий ему персонаж, почти двойник, сновидный, сомнабулический, полностью растворенный в игре – и, заметим, игрок-победитель.