Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Эта форма познания кажется странной, парадоксальной, маргинальной. Однако распространена она много шире, чем обычно думают. Скажем, именно так создана современная генетика, «дрозофильная» генетика Т. Моргана [Белоусов 1996]. Сначала Морган пытался прорваться к пониманию закономерностей наследственности «широким путём», исследуя реализацию наследственных качеств. Морган до середины 10-х годов понимал наследственность интегративно. В 1910 г. он писал: «Мы пытаемся рассматривать проблему наследственности идентично проблеме развития». Однако проблемы онтогенеза ни тогда, ни сейчас не позволяют легко работать с этими вопросами – на этом пути быстрого успеха было получить нельзя. Дело в том, что в этой сфере работает «обратная причинность», зародыш регулирует причины своего рзвития. И Морган с болью принял решение разделить единую область деятельности. Он редуцировал предмет познания, он буквально «запретил» заниматься реализацией наследственных качеств (именуя идиотами тех, кто занимался), он создал новый предмет познания, генетику (= хромосомную теорию), которая была схемой наследственных задатков, которые неважно как осуществляются. Это качество характеризуют как «онтогенетическую слепоту»: генетика была создана таким слепым методом, и иначе она создана быть не могла. Морган выиграл партию, отказавшись от традиции, от традиционного понимания проблемы наследственности. Он изменил задачу и изменил понимание природы – получив взамен хромосомную теорию, вслед за которой пришла молекулярная генетика и т. д. Если бы Морган не отказался от объединённого понимания наследственности, от решения проблем развития – вряд ли хромосомная теория и генетика в целом развивалась бы столь же успешно.

Потом, задним числом, в генетику было опять введено многое из «запрещенного», на что она, вообще-то, слепа. Но и до сих пор остаётся парадокс: если не обращать внимания на реализацию, на онтогенез, то путем несложных схематизмов молекулярной кладистики мы можем получить некую схему, которую теперь легко принимают за «истинный филогенез». А вот если двинуться через эмбриологию, пытаясь расшифровать натурно данные признаки в их реализации – трудности непреодолимы, не то что такой ясной схемы не получим, вообще запутаемся. Морган отбросил вопросы об экспрессии генов, всю эпигенетику, выбрал «узкий путь» и победил, создав работающий формализм. За это теперь приходится платить, изыскивая способы совместить генетику с эпигенетикой, которая, конечно, лишь артефакт – поскольку объект природы («гены») был создан таким-то образом, то появился дополнительный элемент, с которым приходится разбираться, в этом элементе собрано всё, ранее заметённое под ковер.

Так что этот методический прием – через пропасть в два прыжка – совершается довольно часто. Он «неправильный», методологически несостоятельный, зато эффективный, приносящий результаты. Однако осознания всех этих трудностей с тем, как именно Линней создал одну из наук Нового времени – наряду с физикой Галилея и Ньютона – такое осознание не слишком развито. Поэтому не очень понятным оказывается место Линнея в истории науки. Его величие ощущалось – но выговорить его было трудно. Согласно принятым взглядам, он был лучшим из равных – просто копились данные, увеличивалось число известных видов, все ингредиенты были готовы, и у кого-то должны были они совпасть «в одной тарелке» – ну, конкретно оказалось, что их собрал Линней, вот и молодец. Оказывается, Линней – фигура совершенно иного порядка. Это не (только) эмпирик, смешной классификатор, упорядочивающий всё подряд, вплоть до посуды на кухне. Это значительная фигура в мощном интеллектуальном потоке, создавшем современную науку. При том, что дело-то шло в ином направлении: знание развивалось согласно иной программе (ятрохимики), но вот был нанесён удар механистов, Декарт, Ньютон, Локк и Линней произвели интеллектуальное воздействие – и слишком широкая для перехода пропасть оказалась преодолённой. Была создана научная программа, которой быть не могло – это отдельная история, про невозможность появления современной науки, и рассказывать её трудно, да тут и не место.