Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Ещё у Аристотеля можно отыскать один из важнейших тезисов антропоцентрической научной программы – «человек есть микрокосм, в основном подобный макрокосму – вселенной». Этот тезис так или иначе развивался большинством аристотеликов – на него работал Гарвей, устанавливая единство природы («всё живое из яйца»), можно отыскать место этого тезиса у Чезальпино и других философов биологии, вплоть до Линнея. Все они пытались отыскать общие закономерности строения и развития, свойственные каждой группе живых организмов. Но, конечно, самое яркое выражение этот тезис находил у Парацельса и его последователей – именно они развивали биологию, прямо начиная с этого положения. Конец Средних веков и переход к новому биологическому знанию начался антропоцентристским Возрождением, которое совершил Парацельс, основав ятрохимию и утвердив основы нового взгляда на живое, создав новую сеть неуниверситетских естествоиспытателей и подкрепив программу натурализма. Однако эта программа развития науки о живом проиграла механицизму, который и породил современную науку. Новая механистическая научная программа решительно отвергла столь широкие уподобления, выбросила даже основные понятия – исчез и «человек» в прежнем смысле, и «вселенная», потом была выброшена и «истина», и «жизнь». Механицизм настаивал на общей схеме познания для всех наук: отыскиваются мельчайшие элементы и математические закономерности взаимодействия их, которые внешне дают картину сложных явлений. Так появились новые понятия – даже при созвучии наполненные новым смыслом: «причина», «математика», «элемент».

Итак, на смену антропоцентризму – в многообразных его выражениях, поскольку Парацельс очень мало похож на Аристотеля – пришло механическое мировоззрение, порождающее «настоящую науку». И что – всё? Мы получили результат, наука готова – и можно заканчивать? Нет, остался необъяснённым ещё один момент. Его хорошо видно на истории последующего развития линневской системы. Было сказано: отвергнуты звук, цвет, вкус, запах… А разве сейчас ботаникам запрещено различать растения по таким признакам? А если у растения имеется уникальный состав пигментов, определяющих особенную этого растения биохимию – ботаник не имеет права вносить в систему такой признак? Конечно, имеет. Линнеевская редукция давно – негласно – отвергнута.

Её ведь, в общем-то, не заметили. То есть является достаточно новым тезис, что Линней произвёл нечто подобное ньютоновой редукции опытных данных, что он таким «математическим» образом преобразовал природу – ботаника не только сама сейчас не такая, но и это свершение Линнея, которое сделало возможным современную науку – не осознано. Как и не было вовсе. После того, как опыт, который «разрешается», то есть его методологически позволено привлекать для создания системы, – когда такой опыт был радикальнейшим образом сужен, что и позволило создать первую научную систему растений, этот опыт был… снова расширен. Объект познания снова стал пошире, чем допускал Линней – всё ещё очень узким по сравнению с антропоцентристскими моделями, но всё же шире линнеева объекта познания. Тем самым биологическая систематика нашла способ перепрыгнуть пропасть в два прыжка.

При этом важно подчеркнуть, что антропоцентризм был разрушен уже у Линнея – несомненно, дело вовсе не в том, привешена ли к человеку бирочка «царь творения» и помещён ли он в отдельное царство. Взгляд, который создаёт систему классификации – уже внечеловеческий, «объективный», исходящий из того нового космоса, в который поместили знание Коперник, Галилей, Ньютон – и Линней.

<p>Как перепрыгнуть пропасть в два прыжка</p>

И вот здесь важное место, пройдём ещё раз. Итак, Линней произвёл редукцию вторичных качеств

и очень сильно упростил мир морфологии – взял только малую часть признаков. Теперь, по прошествии лет, мы принимаем во внимание и цвет, готовы учесть запах и др. Можно учитывать строение листа и форму корня. Зоологи вообще творят, что хотят – попытки выделить «ведущую для систематики систему органов» остались во временах Кювье и Сент-Илера, со второй половины XIX в. у зоологов даже постановка такого вопроса несколько анахронична – что позволяет выстроить классификацию, то и берут в работу неметодологичные зоологи.

Значит ли это, что ограничения были временными, обратимыми, что наука возникла благодаря редукции, но потом осталась наукой, от следов той редукции избавившись?