Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов

Затем я посмотрел на таблетки в ладони. Нет. Я не могу так поступить с собой и подвести мать. Не сейчас. Я открыл флакон и высыпал их обратно. Потом подошел к раковине, поднес бутылку пива к носу и втянул воздух. Пахнет восхитительно. Я вылил его.

В потрясении я вернулся на диван, растянулся на нем и закрыл глаза. Я слишком устал. «Завтра, – подумал я, проваливаясь в сон. – Я позволю себе выпить пиво и лекарство завтра, если мне это понадобится. Разрешу себе сказать: „Пропади оно все пропадом“, и почувствую облегчение от этих слов. Почувствую, как алкоголь растекается по моему телу, как сильнодействующие вещества растворяются у меня в крови. Я разрешу себе пропасть… ЗАВТРА. Не сегодня. Если я проснусь завтра и мне нужно будет это сделать, я сделаю».

Проснувшись на следующее утро, я понял, что не сделаю. Арест и суд и так выбили меня из колеи. Я не позволю отнять у меня еще и трезвость.

Я сообщил друзьям и родственникам, что накануне отъезда устраиваю прощальную вечеринку. Она была намечена на субботу, а в воскресенье утром мы собирались торжественно пробежать десять миль. Всего попрощаться со мной пришли около 150 человек. Я нарисовал RIP на камнях размером с ладонь и раздавал их всем, объясняя, что эти буквы обозначают не «покойся с миром», а «бег на месте» [23] – то, чем я собираюсь заниматься в тюрьме, когда у меня заживет колено. Большинство собравшихся смеялись. Я чувствовал, как ко мне возвращаются силы.

В воскресенье вечером я впервые после ареста посетил собрание «АА». Они требовали абсолютной честности, и хотя я не совершил ничего плохого, я беспокоился, что люди будут думать обо мне как о самозванце, о том, кто только притворялся честным и трезвым, занимаясь какими-то темными, незаконными махинациями. В глубине души я верил, что цель «Анонимных алкоголиков» не осуждать людей, но никак не мог избавиться от мысли, что даже после восемнадцати лет трезвости меня здесь не приветствуют.

Я сидел позади всех и слушал, как собравшиеся говорят о своих страхах и благодарности и принимают жизнь такой, какая она есть. Мне казалось, что они обращаются непосредственно ко мне. Их слова напомнили мне о том, ради чего стоит жить. Я решил не поддаваться страху, а просто принять то, что ожидает меня впереди. Мне были не подвластны события, но я мог изменить свое отношение к ним.

На следующее утро я поехал в Норфолк в Вирджинии. Зал суда был забит под завязку. Товарищи по моим забегам, бывшие зависимые, родственники, старые друзья, бывшие подруги и незнакомцы – все они приехали с разных концов страны, чтобы оказать мне поддержку. В переднем ряду сидели Пэм, мои дети, мать, отец и отчим.

Судья прочистил горло и зачитал приговор: двадцать один месяц в федеральной тюрьме.

Нордландер и Коски начали с того же места, на котором закончили в прошлый раз, и потребовали сурового приговора. Потом настала моя очередь выступать. Голос мой дрожал, пока я зачитывал обращение к судье с просьбой разрешить мне вернуться домой и дать возможность послужить обществу, помогая другим людям. Когда я заговорил о своей матери и детях, у меня сжалось горло. Позади себя я слышал рыдания.

Судья объявил, что прочитал сто двадцать писем от разных людей, свидетельствующих о моей добропорядочности, – это было больше, чем во всех других его делах. Во мне затеплилась надежда.

Потом он прочистил горло и зачитал приговор: двадцать один месяц в федеральной тюрьме.

Глава 12

Гнев – это кислота, сильнее разъедающая сосуд, в котором хранится, нежели то, на что выливается.

Марк Твен

В День святого Валентина мы с Бреттом, Кевином, моими друзьями Чипом и Лиз выехали из Гринсборо, планируя через три часа добраться до федеральной тюрьмы Бекли в Бивере, штат Западная Вирджиния. По большей части мы старались делать вид, что просто путешествуем. Мы рассказывали друг другу пошлые анекдоты, цитировали фильмы и фальшиво подпевали под радио. Но примерно в половине пятого вечера за последним поворотом мы увидели тюремные ворота, и мною сразу же овладели мрачные мысли о предстоящем заключении.

За участком ровно подстриженной травы возвышались забор с колючей проволокой и сторожевые башни. Тюрьма выглядела как все другие исправительные заведения, которые мне довелось увидеть. Возможно, она даже заинтересовала бы меня, посети я ее при других обстоятельствах. От взгляда на хмурые лица Бретта и Кевина у меня разрывалось сердце. Я сомневался в том, что поступил правильно, взяв их с собой, но они сами захотели поехать. Возможно, если бы они сейчас были вдалеке от меня, их воображение рисовало бы им картины гораздо хуже. Я гордился тем, что сыновья со мной, хотя и понимал, что они испуганы. Я и сам испытывал страх.