Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея. Том 12

Настало 28 марта, день опроса. Снова были выстроены полки, только теперь казаки и офицеры отдельно. Французские офицеры, майор Бренн, капитан Пере и капитан Мишле, обходили части, еще раз перечитывали известный уже приказ о распылении, о том, что они прекращают довольствие, и предлагали тем, кто желал бы поехать в Совдепию, выйти вперед. При этом в некоторых частях указывалось, что «люди, уехавшие в феврале, приняты советской властью и им не причинено никакого зла». О Бразилии говорилось как-то вскользь, а главное внимание было обращено на Советскую Россию. Говорилось также, что советская власть укрепилась, что восстания в большинстве подавлены или находятся накануне подавления, что слухи о голоде сильно преувеличены, что дальнейшая вооруженная борьба с большевиками ни в каком случае не будет допущена, что казакам скоро придется самим заботиться о своем пропитании и что тем из них, «кто не чувствует за собой особой вины перед большевиками», лучше всего вернуться на родину. Все это говорилось на французском языке и тотчас же переводилось на русский сопровождавшими французов переводчиками. Кое-кто из казаков обращался к французам с вопросами, прося разъяснений по некоторым пунктам приказа.

Перед этим начальники, разъясняя казакам приказ, говорили, что все «перешедшие на собственное иждивение», но не вышедшие из армии, то есть не уехавшие куда-либо и не переведенные на беженское положение, будут довольствоваться на средства Главнокомандующего, что в будущем явится возможность помощи со стороны американского Красного Креста, а затем и переезд в Балканские страны. В своих ответах французы говорили, что «в Балканские государства вас не пустят, кормить будет некому, а все заявления вашего начальства не соответствуют действительности и являются ложью».

Такие ответы и процедура опроса, носившего характер агитации, сильно понизили бывшее до того бодрым настроение казаков, упавших духом при виде кажущейся безвыходности своего положения, и среди них оказались желающие отправиться в Совдепию. Прежде всего, конечно, те, кто попал на Лемнос случайно, не был связан с армией узами многолетней борьбы и давно уже наметил возвратиться домой, но за ними потянулись и старые бойцы, ненавистные враги большевиков, причинивших им немало зла, и сами, в свою очередь, наделавшие большевикам много неприятностей.

С опущенными головами, ни на кого не глядя, точно стыдясь своего поступка, избегая взглядов остающихся, выходили они из рядов и становились в группу желающих ехать. Некоторые из них шли нерешительной походкой, все еще раздумывая, не переменить ли в последнюю минуту своего решения, а некоторые быстро-быстро, почти бегом, решившись – будь что будет. «Точно в воду бросаются, жизни себя решают», – говорили про таких казаки. И это было похоже на истину. Это происходило во всех полках, причем, как общее правило, больше всего казаков убывало из различных нестроевых частей и команд. Только в 10-м полку желающих ехать не оказалось, что отчасти можно объяснить тем, что все, кто задумал уже уехать в Совдепию, остались на «Решид-паше».

Всех пожелавших ехать, с вещами, под охраной стрелков, немедленно отводили на пристань, которая с утра уже была оцеплена французами. Вещи из палаток собирались и укладывались также под надзором французских стрелков. Французы зорко стерегли свои жертвы и тех, кто уже попал к ним, обратно не выпускали. На пристани, где были собраны отъезжающие, группы казаков человек в 7–8, в последнюю минуту «передумавших», заявляли французам о своем желании возвратиться в части и просили выпустить их с пристани, но французы неизменно им отказывали. 29-го, уже на пароходе «Решид-паша», около ста человек казаков просили французов высадить их обратно на берег, но им также было отказано. В ночь на 30-е «Решид-паша» убыл с Лемноса, увозя новую пищу советским чрезвычайкам. Всего тогда с Лемноса убыло:

Офицеров 7, чиновников 7 и казаков 1968 человек. А всего, с оставшимися на пароходе «Решид-паша», убыло в Советскую Россию 26 офицеров и 2717 казаков, 12 чиновников, общим числом 2755 человек, из них 11 женщин и 5 детей.

Не то было в Кубанском корпусе, где процедура опроса происходила накануне, 27 марта, и где французы, в стремлении отправить в Совдепию возможно большее количество казаков, проявили максимум энергии и бесцеремонности. Производивший опрос капитан Мишле вел себя настолько беззастенчиво, настолько оскорбительно не только по отношению к русскому командованию, русскому офицерству, но и вообще, Русской Армии, русскому воинству, что сопровождавший его по приказанию командира Кубанского корпуса полковник Никольский вынужден был оставить капитана Мишле, будучи не в состоянии быть свидетелем всех его выпадов. «Красной нитью во время всего опроса, – доносил полковник Никольский, – проходило желание заставить возможно большее количество записаться в Совдепию, и исключительно туда, ибо при одном из опросов, кажется – в нестроевой команде училища, о поездке в Бразилию, капитан Мишле заявил, что это у них, то есть казаков, не спрашивают».