Русская идея от Николая I до Путина. Книга IV. 2000-2016

Сторона «А» с этим согласилась. И зря. Хотя бы потому, что Путин совершенно очевидно рассматривает в качестве «буферной зоны» Украину. И в российском дискурсе, оправдывающем ее расчленение, распространен принцип «стратегической глубины» широко. Особенно в Генеральном штабе.

У меня как у историка сомнение вызывает, однако, сама применимость к современной России принципа «стратегической глубины» (и вытекающая из него необходимость «буферной зоны»). Прежде всего, разумеется, из-за географии. Россия — самая большая страна в Европе, и доступность Москвы для интервентов несоизмерима с доступностью столицы любой другой европейской страны. Будь Москва так же близка к границе, как, скажем, Париж к Рейну, СССР капитулировал бы уже в первые месяцы 1941 года. И вторжение Наполеона в Россию тоже могло закончиться совсем не так, как оно закончилось, если бы Москва располагалась в районе Смоленска. Короче, «стратегической глубины» у России больше, чем у любой другой страны в Европе. И «буферная зона» нужна ей меньше, чем кому бы то ни было. Тем более странно, что именно она на такую зону претендует.

Похоже, что на самом деле служит эта претензия лишь прикрытием совсем другой доктрины, известной как «оборонительная экспансия». Я цитировал генерала А. П. Куропаткина, подсчитавшего, что 90 % войн, которые вела Россия в ХVIII-ХIX веках, были НАСТУПАТЕЛЬНЫМИ. То-то жаловалась императрица Екатерина, что не знает другого способа защитить свои завоевания, кроме новых завоеваний.

И вообще довольно как-то глупо вспоминать о «стратегической глубине» в эпоху ракет, способных доставить свою смертоносную начинку до любой европейской столицы на протяжении минут. Слабоват аргумент для интеллектуалов класса в.э.с. Трудно не заподозрить в нем то же двойное дно, что и в прежних: исправно, мол, исполняем заказ внешнеполитического начальства, а сами над ним посмеиваемся.

Триумф несправедливости?

«Р»: Руководители постсоветской России никогда толком не объяснили, чем, по их мнению, закончилась «холодная война». Спектр их оценок простирается от «мы выиграли!» (мы разрушили репрессивную коммунистическую систему и с ней смертельно опасный биполярный мир) до «мы проиграли» (не смогли сохранить сверхдержаву). Согласны они, однако, в одном: результат не имеет ничего общего с тем, на что рассчитывал Горбачев, предлагая миру свое «новое мышление». Он-то имел в виду, что, покончив с конфронтацией и гонкой вооружений,

СССР и США на равных сядут за стол и договорятся о новых правилах управления миром.