Русская история. Беседы о смыслах

Реальные причины отстранения первого лица партии и государства, причины и смысл острейшего номенклатурного кризиса никак не комментировались в СМИ и оставались частью тайной жизни правящего класса. Народ не имел права знать правду о произошедшем в «нашей» стране. Какие-либо изменения в материалах радио и телевидения в первые послехрущевские месяцы заметить было трудно. Собственно, ком. идеолгия была и сохранялась, а ком. идеология, напомню, – это не картина реальности. Это система искривления картины реальности, имеющая целью поддержание коммунистического мифа, обосновывающего несменяемость действующего режима. Пропаганда должна была делать вид, что ничего существенного в стране не произошло и не могло произойти. И именно эту лживую маску она настойчиво демонстрировала. В наши дни это называется «она утонула».

Принципиальных изменений в информационном потоке, повторю, не произошло, но некоторые изменения, конечно, имели место. Главным идеологическим мифом всей советчины, до ее хрущевских разоблачений, оставался миф о великих Ленине и Сталине. Но после XX съезда и открытой десталинизации возвеличивать тирана было уже невозможно. Поэтому в годы правления Брежнева – с 1964 по 1982-й – полностью прекратилось упоминание самого имени Сталина. (Точно также прекратилось и упоминание имени Хрущева). Но вынужденную «номенклатурную утрату» восполнило утроенное повторение имени «великого Ленина».

Брежневский период, после его окончания, публицисты справедливо окрестили «эпохой застоя». Официальная жизнь страны, действительно, стала невероятно серой и скучной, в ней вообще ничего не происходило и ничего не менялось… Режим долго не мог понять – что надо делать, чтобы сохранить власть. Вернуться к массовому террору политбюрократы не решались и просто не могли. Опыт Воркуты и Норильска до сих пор отбивает охоту реанимировать ГУЛАГ. Но вовсе отказаться от репрессий и вернуть страну в правовое поле – означало потерять «руководящую и направляющую роль». В результате «смелых проб и ошибок» преследование непокорной и несломленной части нашего народа продолжилось, но приобрело новый – точечный и избирательный характер.

Массовый террор и расстрелы стали невозможны, но тысячи (не миллионы!) людей расплачивались за свою гражданскую позицию годами тюрьмы. Срок наказания также сократили, 20–25 лет, как прежде, за политику не давали. Но 7—10 лет стало нормой. Появился и новый вид наказания. Сотни, а возможно, и тысячи людей, не согласных с советским строем, объявлялись психически больными. Возник даже новый диагноз «вялотекущая шизофрения», неизвестный мировой психиатрической науке. Советских медиков это нисколько не останавливало, и они продолжали «лечить» здоровых людей от антисоветчины. В результате Ассоциация психиатров СССР была с позором исключена из Всемирной ассоциации психиатрии. Сколько соотечественников подверглось репрессиям в брежневские годы, по сей день остается неизвестным. Как-то, во время ельцинского правления, я участвовал в теледебатах о советском строе. Моим оппонентом был внук Леонида Брежнева – Андрей. На вопрос, поставленный мною «в лоб» – назовите количество репрессированных в брежневские и, в целом, в советские десятилетия, – прославлявший режим внук генсека ответил – «эти цифры вы не узнаете никогда». Увы, по сей день Андрей остается правым!

Потеряв возможность прибегать к террору над массами, власти перешли к террору над русским языком. Пропаганда препарировала нашу речь по нескольким направлениям. Язык масс-медиа стал предельно агрессивным. Люди не «работали» на заводах и фабриках, а «брали за высотой – высоту», «за рубежом – рубеж». В сельском хозяйстве разворачивалась «битва за урожай», животноводство превратилось в «ударный фронт»…

Исходные понятия, на которых строилась картина мира, пропаганда изначально разделила четко проведенной чертой. Никому не позволено было путать «буржуазные псевдосвободы» и «социалистическую демократию», «буржуазный гуманизм» и «пролетарский гуманизм», «буржуазное искусство» и «искусство социалистического реализма», «свободный труд на благо народа» и «буржуазный труд в условиях капиталистической эксплуатации»… Каждый советский человек, с младых ногтей, обязан был усвоить и знать: «два мира – две системы», «два мира – две идеологии».