Русская критика

Вторую часть спектакля вполне можно было бы назвать «Чичиков и Россия». Россия, которой можно не стыдиться, которая крепка благочестием народа (для Гоголя помещик и миллионер отнюдь не классовые враги, но тоже законно входят в состав народа) и справедливой властью. Горнее и дольнее перетекает друг в друга. В монологах старика Муразова и генерал-губернатора высказал театр две опорные гоголевские темы — опорные и до сего дня, если конечно, духовную реальность понимать именно как реальность, и считать, что высокому чиновнику быть государственником — это нормально. Ненормально все остальное — когда слова губернатора (как и все второе действие в целом) кажутся критику «полубольным сном истерзанного сомнениями Николая Васильевича, в котором множатся риторические вопросы к Отечеству», когда «идеальный государственник» князь-губернатор Игоря Костолевского вызывает подозрительность уже тем, что так безупречно чист его белый вицмундир, сбросив который он обращается к согражданам просто, по-человечеству (как говорили в старое время).

Монолог князя, генерал-губернатора в исполнении Игоря Костолевского — важнейшее место спектакля. Во-первых, власть представлена во всей стати и великолепии (и красавец-Костолевский тут решительно на месте), что сегодня сразу раздражает, так как над властью принято надсмехаться, правда, при этом, никогда не отказываясь от ее официальных ласк. Во-вторых, власть представлена как сила (очень уместен огромный золотой двуглавый орел, занимающий все срединное пространство сцены) и как строгий судия. «Я знаю, — со сдержанной силой говорит князь-губернатор, — что бесчестие у нас сегодня сильно укоренилось. Так сильно, что быть честным стыдно и позорно… Но настала такая минута, когда мы должны спасать землю свою, спасать свое Отечество. Я обращаюсь к тем, у которых еще есть в груди русское сердце и которым понятно слово “благородство”… Братья, наша земля погибает! Она гибнет не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих. Уже помимо законного управления образовалось другое правление, гораздо сильнейшее всякого законного. Уже все в нашей жизни оценено и цены объявлены всему свету… И никакой самый мудрый, самый честный правитель не в силах поправить зла, пока каждый из нас не восстанет от неправды. Я обращаюсь к тем, кто не забыл, что такое благородство мысли. К тем, у кого еще жива душа и прошу вспомнить, что есть долг, который нужно отдавать здесь, на земле…»

И зал эти слова действительно пробирают, а вот профессионалам-знатокам они кажутся чуть ли не покушением на «права человека», если чему и соответствующие, то исключительно «казенной части» нынешних веяний времени. Еще бы, князь требует военного трибунала над преступниками (правда потом их же милует, веря раскаянию). Публика аплодирует, а критика наблюдает: ага, вот они чему аплодируют — монологу, «написанному Гоголем в дурную и бездарную годину»! Увы, прием известный — как только всерьез, положительно скажешь о своем государстве, как только дашь определенную оценку событию и герою — тут же услышишь язвительный окрик, как того требует «пропаганда демократии». Услышишь о примитивности черно-белого подхода и надменное напоминание, что Чичиков пошл, пошл и еще раз пошл; что Чичиков не способен к нравственному перерождению, потому и сжег Гоголь второй том.

Положительность как таковая сегодня не в моде — в моде Россия в стрессе. Между тем, если и живо сегодня наше Отечество, то со всем терзвомыслием именно Гоголь сказал о живительном источнике устами благочестивого Муразова: «Не то жаль, что виноваты вы стали перед другими, а то жаль, что перед собою стали виноваты — перед богатыми силами и дарами, которые достались в удел вам. Назначенье ваше — быть великими человеком, а вы себя запропастили и погубили». Обращение к Чичикову — это и обращение к каждому в зрительном зале: не то важно, сколько оборок на вашем платье, но то важно как распорядились вы «богатыми дарами». Потому и Костанжогло вырастает в спектакле в столь симпатичную фигуру, что он, живя своим (трудом и умом), жтвя по необходимости, сумел дары сохранить, поделиться ими с другими, сумел отдать долг, «который нужно отдавать здесь, на земле».