Русская нация. Национализм и его враги

Историк С.Б. Веселовский (из дневника 1918 г.): «Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов и поддерживал ее выносливостью, плодовитостью и покорностью, а не способностью прочно усваивать культурные навыки, вырабатывать свое право и строить прочные ячейки государства. <…> Мало-помалу у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса»[725].

Историк Ю.В. Готье (из дневника 1917 г.): «Большевики – истинный символ русского народа, народа Ленина, Мясоедова, Сухомлинова – это смесь глупости, грубости, некультурного озорства, беспринципности, хулиганства и, на почве двух последних качеств, измены. <…> Мы годны действительно только, чтобы быть навозом для народов высшей культуры, и в нашей культуре были правы только отрицатели, начиная с Курбского, Хворостинина и кончая Чаадаевым, Печериным и т. п.»[726]

По всем критериям, эти иеремиады, принадлежащие, как на подбор, авторам, национально мыслящим, а то и вовсе форменным русским националистам – просто классика русофобии, такого накала и концентрации она до того в русской культуре не знала. И тем не менее это всего лишь «русофобские высказывания», ибо здесь принципиально важен исторический контекст – время, когда у русской культурной элиты возникло поистине апокалиптическое ощущение «полной гибели всерьез» России и русского народа. Перед нами вопль отчаяния людей, все основания жизни которых разбились в прах, которые вместо русско-европейской России узрели вдруг «ожидовевшую Азию»[727]

. Чувствуется во всех этих проклятиях в адрес своего народа некий мазохистский надрыв, самоистязание, расцарапывание ран. Во всяком случае, мне кажется, у нас нет морального права судить людей, попавших в исторический ад (хотя и подражать им тоже не стоит).

Тем более что практически у любого из них – в тех же самых текстах – рядом с безысходностью вдруг появляется надежда: кто-то ждет победы белых, кто-то духовного возрождения, кто-то (как Булгаков) видит якорь спасения в католицизме… Но для всех них русский народ оставался главной ценностью (по крайней мере, в пределах земного бытия). Как написал Бунин в «Окаянных днях»: «Если бы я эту “икону”, эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспрерывно, так люто?»[728] Или же Розанов в письме к П.Б. Струве (февраль 1918 г.): «…люблю и люблю только один русский народ, исключительно русский народ. <…> Кляну и проклинаю. И только эту “вошь преисподнюю” и люблю. И хочу – сгнить, сгнить – с нею одной, рыдая об этой его окаянной вшивости»[729]

.

Никто из них не отрекся от звания русского писателя, историка, священника… А некоторые (как Меньшиков) и жизнью за эту верность заплатили.

* * *

Так что же получается: в досоветской русской культуре русофобия как артикулированный, последовательный дискурс отсутствовала?

Выходит так, если, конечно, следовать критериям русофобии, предложенным в начале этой статьи. Теоретически можно предположить, что имелись какие-то маргинальные явления, данным критериям отвечающие, о которых, может быть, что-то знают очень узкие специалисты, но даже если такие явления и обнаружатся, то это лишь косвенным образом подтвердит напрашивающийся из моего исследования вывод.

Но, собственно, по-другому и быть не могло. Русская классическая культура, как и любая другая европейская культура того времени, была сущностно нациоцентричена, следовательно, применительно к отечественным реалиям, русоцентрична. Да, существовали разные версии русоцентризма, но отвергать его вовсе мог себе позволить только заведомый и безнадежный маргинал.