Русская нация. Национализм и его враги

И дело тут не в марксизме как таковом (у меньшевиков, особенно у Плеханова, мы особого национал-нигилизма не наблюдаем) и не только в инородческом засилье в большевистском руководстве (как уже упоминалось выше, среди эсеровского руководства инородцев было тоже достаточно), наконец, даже не только в фанатическом интернационализме ВКП(б). Все вышеперечисленное сумело так мощно активироваться исключительно благодаря захвату большевиками власти, которая, по ленинскому определению, «валялась на улице».

Лишь опираясь на рычаги государственного воздействия – от контроля за продовольствием и образованием до массовых расстрелов, – представители маргинальной политической секты сумели сделать свое мировоззрение признаваемым, а главное, выгодным

, – поэтому его бросились пропагандировать как те, кто раньше держал свое экзистенциальное русоненавистничество при себе, так и просто беспринципные рыцари карьеры, которых всегда много в любой стране в любую эпоху. Мировоззрение, в котором национальное вообще – а русское в первую очередь – не являлось ценностью, а напротив – тем, что нужно как можно скорее преодолеть.

«Как можно скорее» здесь очень важно, ибо большевистская программа была завязана на немедленную мировую революцию, для которой национальное самосознание самого большого народа России представляло главнейшее препятствие. «Мы руководствуемся не национализмом, но интересами мировой революции» – так формулировал в 1921 г. принципы внешней политики Советской России наркоминдел Г.В. Чичерин[733]

.

Позднее на этот концепт наслоилась политика привлечения симпатий национальных окраин, основанная на сознательно и планомерно осуществляемой «позитивной дискриминации» русского Центра в их пользу[734]. На окраинах проводилось активное нациостроительство, для русских даже национальный дискурс был запрещен почти абсолютно[735]

.

В результате, говоря словами отнюдь не русского националиста, а современного объективного немецкого исследователя, лидеры большевизма – прежде всего Ленин и Бухарин – сформулировали официальную государственную доктрину, согласно которой «русский народ должен расплачиваться за свои прежние привилегии и шовинизм»; «русские зачислялись теперь в разряд угнетающей нации, несмотря на то что до 1917 г. русские крестьяне едва ли в большей мере чувствовали свое родство с правящей элитой, чем сельские жители в нерусских регионах России»; «русская нация <…> предстала в отталкивающем облике некоего союза угнетателей»[736].

То есть марксистами-большевиками были забыты всякие классовые критерии – русских дискриминировали именно как русских

, это в равной степени касалось и интеллигенции, и крестьянства (а по большому счету и рабочего класса). Таким образом, большевики радикально разорвали с народнической традицией. М.М. Пришвин записал в дневнике 1920 г. характерный разговор с Л.Б. Каменевым: «…говорил ему о [большевистском] “свинстве”, а он в каких-то забытых мной выражениях вывел так, что они-то (властители) не хотят свинства и вовсе они не свиньи, а материал свинский (русский народ), что с этим народом ничего не поделаешь». Очевидно, этот разговор произвел сильное впечатление на писателя, ибо он вернулся к нему в дневнике в следующем году, увидев в тезисе своего собеседника отрицание всего прежнего интеллигентского дискурса о «народе»: «Каменев мне сказал, что декреты хороши, а народ плох. Раньше мы говорили, что хорош народ, дурно правительство, теперь хорошо правительство, дурен народ»[737].

Поэтому история СССР как минимум до 1941 г. – это в том числе и история борьбы коммунистического режима с русским большинством страны, которое, в свою очередь, этот режим своим не считало[738].