Русская нация. Национализм и его враги

Если кратко суммировать общую позицию большинства русских националистов по польской проблеме в 1860–1880-х гг., то она заключалась в следующем: Польшу можно отпустить вовсе или дать ей широкую автономию только тогда, когда ЗК будет окончательно деполонизирован и русифицирован и, следовательно, у поляков уже не будет возможности вернуть его себе.

К началу XX в. в русской националистической публицистике вопрос «Что нам делать с Польшей?» оставался дискуссионным. П.Б. Струве, отрицавший возможность русификации Привислинского края и не видевший «принудительных хозяйственных мотивов» для его пребывания в империи, тем не менее выступал за его сохранение в составе последней, ибо «обладание Царством Польским есть для России вопрос <…> политического могущества»: «…мы должны воспользоваться ее [Польши] принадлежностью к империи, для того, чтобы через нее скрепить наши естественные связи с славянством вообще и западным в частности». Поэтому Струве рекомендовал в польском вопросе «либеральную политику»[556]. Панславист И.И. Дусинский ратовал за «сохранение польской нации и национально-политической автономии ее» в составе грядущей «всеславянской союзной державы»[557]. М.О. Меньшиков, напротив, призывал в идеале к полному отторжению Польши от России, а как минимум к ее автономии «в пределах племени своего»[558], но без представительства в Думе и вообще без всякого влияния на российскую жизнь, в первую очередь в ЗК.

Таким образом, накануне Первой мировой войны польский вопрос был далек от разрешения и практически, и теоретически. Конечно, поляки были уже неспособны на вооруженные восстания, но, с другой стороны, интеграция ЦП в империю продолжала оставаться головной болью правительства и русских националистов. Даже проблема ЗК считалась весьма острой: в 1910 г. все еще актуальным казался призыв: «…в пределах русского Западного края все наши усилия должны быть направлены <…> к полному возвращению этому краю его исконного русского облика»[559]. Видный киевский националистический публицист Д.В. Скрынченко в 1907 г. печатал статьи с говорящими названиями: «Как ополячивается наш белорус» и «Обрусение или полонизация»[560].

Из трех вариантов решения польского вопроса, названных в начале этой главы, безусловно отпал, как совершенно утопический, вариант полного слияния ЦП с империей. Хотя мечта Пушкина сбылась и на карте России появилась Варшавская губерния, тем не менее было понятно, что это нечто качественно другое, чем губерния Рязанская. Полному отделению Польши, во всяком случае, публично сочувствовали немногие (даже Меньшиков делал здесь оговорки). Очевидно, что на закате империи большинство русских националистов склонялось к той или иной форме польской автономии. Война внесла свои коррективы, и мысль о независимости Польши не только стала достоянием общественного мнения, но и правительства. 12 февраля 1917 г. Особое совещание Совета министров по Польше приняло решение о даровании ей прав независимого государства[561]. Николай II не успел (или не захотел) утвердить этот документ, но от него уже немногое зависело…

«Благодетельный мятеж»

Так назвал события 1863 г. И. Аксаков[562]. Польское влияние – прямое и косвенное – на генезис русского национализма обширно и разнообразно, «польский след» легко различим на первых же страницах его истории (достаточно упомянуть резкую радикализацию декабризма после появления слухов о том, что Александр I в пользу Польши «намеревается отторгнуть некоторые земли от России» и даже, «ненавидя и презирая Россию, намерен перенести столицу свою в Варшаву»[563]). И все же Январское восстание занимает здесь особое, уникальное место.