Русская нация. Национализм и его враги

Утопия Леонтьева, кстати, тоже имеет религиозно-теократический оттенок, только вместо соединения церквей под властью папы он чаял сосредоточения независимого от государственной власти православного церковного управления в Константинополе после его взятия русскими войсками – своего рода православный «папизм». Однако интересно, что «пророк византизма» не отрицал вовсе и соловьевский вариант теократии.

В письме Фуделю от 6–23 июля 1889 г. он писал: «<…> что же касается до <…> призвания России <…> исключительно религиозного – стать и орудием и почвой примирения Церквей – как желает и надеется Влад[имир] Соловьев, – то над этим нельзя не задуматься —! Это исключительное и одностороннее призвание (в глазах именно верующего человека) до того должно быть высоко, – что приходит естественное сомнение, не личный грех ли даже будет препятствовать этому, если бы в русском обществе оказалась бы когда-нибудь к соединению с Римом действительная наклонность. – Сказать, что это решительно и никогда невозможно, – было бы большой ошибкой. Так, я полагаю, должен даже думать всякий истинно-верующий Православный человек»[660]. Духовное чадо оптинских старцев явно испытывало идеологические и эстетические симпатии к «латинству»: «<…> мне лично Папская непогрешимость ужасно нравится! <…> Я, будучи в Риме, не задумался бы у Льва ХШ-го туфлю поцеловать, не только что руку <…> Римский Катол[ицизм] нравится <…> моим искренно-деспотическим вкусам, и моим наклонностям к духовному послушанию <…>»[661].

При этом Леонтьев не одобрял соловьевских нападок на русский национализм, понимаемый им как стремление к национальному своеобразию. Зная, что Владимиру Сергеевичу «культурное обособление России – ненавистно, как помеха слиянию с католиками»[662], Константин Николаевич полагал, однако, что это помеха мнимая, ибо «Россия, проживши век или века (а может быть, и меньше) – в некотором насыщении – своим национализмом и чувствуя все-таки, что и этого как-то недостаточно — для достижения исторической апогеи ее, – легче после этого, чем до этого — может пожелать главенства Папы. <…> На что и самому Папству – Россия как две капли воды похожая на ту самую либеральную Европу, которая вот уже 100 лет, как гонит Папство!»[663]

Леонтьев защищал от Соловьева теорию культурно-исторических типов Данилевского, считая, что «культурные типы были и есть» (хотя «из этого еще не следует, что они всегда будут»)[664]; признавал «недобросовестной» его полемику против славянофильства, особенно отмечая ее «злорадный и ядовитый тон» и «несомненную наглость подтасовок»[665]; взгляды автора «Национального вопроса…» на политику поражали отставного дипломата «ребячеством своим или наглым притворством»[666]… Но в конечном счете все это он ему прощал, о чем очень точно написал позднее постоянный адресат наиболее откровенных леонтьевских писем 1888–1891 гг. И.И. Фудель: «К. Леонтьев находился все время под обаянием личности Вл. Соловьева. Этого он нисколько не скрывал, а по свойственной ему прямоте публично высказывал и, как влюбленный, смотрел на предмет своей страсти слишком большими глазами, преувеличивая его достоинства и стараясь найти оправдание его недостаткам. Под личностью я разумею, конечно, не только душевный склад лица, но и его умственное своеобразие. <…> он прощал Соловьеву все его беспощадные нападки на славянофильство и на Данилевского с его теорией культурных типов, прощал ему союз с либералами и его борьбу с национализмом, прощал все ради той мечты о призвании России через соединение Церквей, которую Соловьев с таким искусством и силою облекал в плоть и кровь в своих вдохновенных “творениях”, как выражался Леонтьев, о теократии»[667].

Характерно, что именно Соловьева, как высшего арбитра, Леонтьев просил печатно «рассудить» его в споре с Астафьевым, и работа «Кто правее?..» была специально написана в форме писем к нему (сначала пообещавшему выступить в этой роли, а потом не слишком-то красиво от нее отказавшемуся). Лишь только после появления соловьевского реферата «О причинах упадка средневекового миросозерцания» (1891), в котором доказывалось, что неверующие либералы-прогрессисты сделали для распространения христианства больше, чем номинальные христиане, чаша терпения «русского де Местра» переполнилась, и он решился на разрыв со своим кумиром.

Все это тем более поразительно, что сегодня кажется очевидным безусловное интеллектуальное превосходство Леонтьева над Соловьевым. Думаю, что причина самоуничижения Константина Николаевича в том, что для его религиозной оптики богословская рефлексия была явлением более высокого порядка, чем политическая, а в области первой Владимир Сергеевич представлялся настоящим виртуозом.