«Русская река»: Речные пути Восточной Европы в античной и средневековой географии

Здесь в тексте содержится явное противоречие. Начинается рассказ со стереотипной формулы: «þeir lettu eigi fyrr ferð sinni en þeir komu…» – «они не останавливались в своей поездке (они не прерывали своей поездки), пока не приехали…».[739] Но через три фразы выясняется, что остановиться им, скорее всего, пришлось, – ведь только после того, как Ярослав узнал об их приезде, он послал им «мир». (Здесь, впрочем, вместо термина frið «мир, личная безопасность» употреблен термин friðland «мирная земля», использовавшийся традиционно викингами, когда они давали обязательство не грабить ту или иную территорию при условии, что им будут гарантированы приют и свободная торговля.) Похоже, что, вопреки стереотипному рассказу, в тексте отразились реальные черты – невозможность для знатных скандинавов беспрепятственно добраться до Новгорода и вероятная их остановка в Ладоге.

Вопрос в том, какого времени события перед нами – начала XI в., когда Эймунд и его попутчики отправились на Русь к князю Ярославу Мудрому, или конца XIV в., когда в состав самой крупной исландской рукописи «Книга с Плоского острова» (1387–1394 гг.) вошла «Прядь об Эймунде»? Приведенная выше стереотипная формула относительно безостановочного пути применялась в сагах в тех случаях, когда автор не располагал сведениями о каких—либо событиях во время пути. Делалось это регулярно и почти автоматически. Если бы составитель «Книги с Плоского острова» сознательно вносил в сагу информацию о «мире», данном путешественникам Ярославом, он должен был бы опустить «путевую формулу». Вероятнее, на мой взгляд, вторая возможность: составитель «Книги с Плоского острова» не придал значения рассказу о «мире», который присутствовал в более раннем тексте, и потому описал маршрут Эймунда еще и традиционным образом.

Скорее всего, и в XI в. «мир» давался тем же способом, что и в более позднее время. Для XII и XIII вв. мы такой информацией располагаем. Так, под 1188 г. Новгородская I летопись рассказывает о конфликте между новгородскими и немецкими купцами: в ответ на конфискацию новгородских товаров на Готланде новгородцы не позволили своим купцам отправиться за море, а находившихся в Новгороде варягов отпустили на очень сложных условиях – «ни съла въдаша Варягомъ, нъ пустиша я без мира».[740] Варяги, отпущенные из Новгорода, тем самым, не имеют гарантий личной безопасности: у них нет «мира», т. е. некоего охранного документа, и нет с ними «съла», т. е. человека, обязанного сопровождать иностранцев в пределах Новгородской земли как при приезде, так и при отъезде.[741]

О «послах», выполняющих указанные функции, говорится в Договорной грамоте Новгорода с Готским берегом, Любеком и немецкими городами о мире и торговле (1262–1263 гг.) и в Проекте договорной грамоты Новгорода с Любеком и Готским берегом о торговле и суде (1269 г.).[742] В договорах XIII в. Новгород брал на себя ответственность за безопасность плавания иноземных купцов на участке пути от острова Котлин до Новгорода. Здесь же были подробно оговорены условия и обстоятельства перехода через волховские пороги при участии «пороговых лоцманов» (vorschkerle), обязанных доставлять суда и товары от Ладоги до Новгорода без ущерба и повреждений. Как комментирует это место договоров В. А. Брим, «получается впечатление, что вся организация этого перехода идет еще от времен варягов и была унаследована ганзейскими купцами почти без всяких изменений».[743]

О том, как осуществлялись контрольные функции, как передавалась информация, в какой форме давался «мир», мы можем судить также по серии работ, посвященных функционированию подвесок со знаками Рюриковичей на Руси и верительных знаков (jartegnir) в Скандинавии.[744]

Вполне естественно, что опорными и контрольными пунктами на водном пути от Ладоги до Новгорода служила цепочка укрепленных поселений, располагавшихся вдоль Волхова, – Любша, Новые Дубовики, Городище, Холопий городок. Ладога действительно занимала «ключевое положение на этом пути, ведущем из Балтики вглубь Руси и далее на Восток». А. Н. Кирпичников полагает, «что торгово—пропускные функции Ладожской области, отчетливо выступающие во времена новгородско—ганзейской «коммерции», были унаследованы от значительно более ранней поры».[745] Вероятно, в сагах мы находим подтверждение этого тезиса.

ОЧЕРК 5 Из Рима в Иерусалим с остановкой в Ладоге

Одна из трех редакций исландского перевода «Саги об Олаве Трюггвасоне» Одда Сноррасона заканчивается следующей главкой (привожу ее с небольшими сокращениями):