«Русские идут!»

Итог столкновения при Ирджаре и падение Ходжента потрясли всех. Или, по крайней мере, изумили. По крупным городам, откуда ушли на войну «гази», прокатилась волна погромов, достигших апогея в Самарканде. С невыразимой тоской пишет об этом мирза Абд аль-Азим Сами, видевший все своими глазами. Начали, конечно, муллы, на все лады клявшие «отступников, которых Аллах покарал поражением», и требовавшие от горожан «бросить все и убивать многобожников везде». Горожане не спешили, муллы, пытаясь их принудить, выпустили из медресе толпы своих талибов, избивавших на базарах и улицах всех, не согласных «бросать все». Население дало отпор, начались побоища с десятками трупов, в связи с чем местное начальство «решило проявить храбрость и смелость, чтобы муллы, охваченные сном невежества, отрезвились от опьянения высокомерием, пробудились ото сна легкомыслия и образумились».

И проявило. Да так, что в итоге ушли к Аллаху не только многие пылкие юноши, но и несколько почтенных старцев, – и, «одним словом, произошло событие, какого не бывало в мусульманской общине с возникновения ислама». Параллельно трещала по швами политическая конфигурация региона. Всеми запуганный Худояр, хан Коканда, уже не веря во всемогущество Бухары, писал русским слезные письма, умоляя о мире на любых условиях, пусть и «собачьих». Впрочем, ничего большего ему и не светило. «Вследствие сего, – гласили инструкции, данные Романовскому командованием, – не должно быть заключено с Кокандом никакого формального мирного договора, могущего связать наши дальнейшие действия». Впрочем, указывалось далее, «было бы полезно продлить с ним переговоры до того времени, пока силы наши дозволят окончательное завоевание этой области», для чего рекомендовалось «принять тон высокомерный, третировать Худояр-хана, как человека, который по положению своему должен быть вассалом России. Если обидится и будет действовать против нас, тем лучше, это даст предлог покончить с ним».

Таким образом, Россия не только приняла правила игры, но и начала диктовать свои. Причем не одному лишь жалкому, рушащемуся Коканду, но и Бухаре. Хамить Музаффару, в отличие от его морально сломленного коллеги, правда, не хамили, но требовали признать все, что заняли русские войска, – в том числе и земли, считавшиеся «исторически бухарскими», – собственностью России, отвязаться от Коканда, дать надежные гарантии русским купцам и выплатить гигантскую контрибуцию. Эмир, имея в активе обезумевших мулл, вышедших из подчинения беков, распавшуюся армию и крайне недовольное войной купечество, соглашался на все, кроме контрибуции, которую просил не взимать, ибо «беден, как бродячий дервиш без посоха».

Весьма обрадованный, Романовский расценил такую просьбу как «оскорбление интересам российским», взвинтил сумму до совершено дикой, к тому же потребовав выплатить ее сполна в течение 10 дней, что и в самом деле было совершенно нереально. А затем, не получив денег, возобновил наступление. 27 сентября пал очень вкусный город Ура-Тюбе (потери 2500:17), затем, 17—18 октября, – Джизак (потери 6000:6), после чего Дмитрий Ильич получил повышение, сдал командование Мантейфелю и убыл с фронта. Далее стало холодно, жизнь замерла, а следующий, 1867-й, прошел тускло, в мелких стычках, захватах русскими второстепенных городов и так далее. Главным событием года стало учреждение Туркестанского генерал-губернаторства во главе с легендарным Константином фон Кауфманом, «человеком большого ума, обширных знаний и, несмотря на немецкое происхождение, чисто русских взглядов на государственные задачи России».