Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Таким образом, относительный успех социального и духовного преображения Настасьи Филипповны тесно связан с тем, смог ли Достоевский преобразовать мелькание идей, слов и картин в беспредельное, а значит, и более правдивое отображение действительности[211]. В романе «Идиот» этот замысел представлен как преображение несовершенного, даже зловещего визуального мира в образ, который, объединяя слово и изображение, преодолевает ограничения обоих. Признавая соответствующие пределы вербального и визуального представления, Достоевский опирается на те же лессинговские различия между родственными искусствами, которые мотивировали тонкие пространственно-временные сдвиги в описаниях пейзажей у Тургенева, а также более решительную полемику против визуальной иллюзии в романе «Война и мир» Толстого. Однако вместо того, чтобы монополизировать разлад между искусствами или дискредитировать одно из них в пользу другого, он пытается примирить вербальное и визуальное. А учитывая центральное предположение этой книги – о том, что столкновение искусств действует как эмблема реализма в целом – из этого следует, что попытки Достоевского преодолеть разделение искусств это шанс преодолеть и границу между действительностью и ее репрезентацией. При этом он стремится стереть последний барьер на пути к реализму, создавая художественный образ, который перестает быть искусством и вместо этого оживает. Это делает роман «Идиот» реалистическим парагоном с еще более высокими устремлениями – что является аргументом не только в пользу его превосходящей способности представлять действительность, причем фантастическую, но и аргументом в пользу его потенциальной победы над временем и пространством и над самой смертью.

Эффект Медузы

За несколько мгновений до первого физического появления Настасьи Филипповны в романе «Идиот» раздосадованный Ганя бросает ее фотографический портрет, который уже произвел много шума, через всю комнату. «Портрет Настасьи Филипповны лежал на самом видном месте, на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со стола и отбросил на свой письменный стол» [Достоевский 1972–1990, 8: 84]. Главным мотивом для действий Гани, безусловно, является желание избавить мать и сестру от смущающего присутствия Настасьи Филипповны. Так почему же Достоевский утруждает себя, объясняя выбор Гани обстановкой комнаты? Почему, если этот эпизод просто заполняет повествование, фотография должна переместиться с рабочего столика на письменный стол? Барт, вероятно, отнес бы эти столы к категории «эффекта реальности» – как посторонние детали, которые должны обозначать не больше и не меньше, чем саму реальность. Но в контексте самого визуального романа Достоевского эта второстепенная домашняя драма приобретает более серьезное значение. Бросив фотографию с «самого видного места» на «письменный стол», Ганя затрагивает вопросы репрезентации, которыми задается роман. В данном случае он пытается исправить или по меньшей мере нейтрализовать силу визуальности Настасьи Филипповны при помощи вербального. Он отбрасывает изображение из поля зрения в сторону слова.

Таким образом Ганя сигнализирует о гораздо большей проблеме, которую Настасья Филипповна создает для других персонажей и для самого романа. Хотя впервые она появляется в тексте как предмет сплетен в поезде, следующем в Петербург, именно переходящий из рук в руки ее фотографический портрет переводит фокус на ее образ[212]. Первая встреча Мышкина с этим образом представляет собой единственное в романе развернутое физическое описание известной своей исключительной красотой героини.

– Так это Настасья Филипповна? – промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет. – Удивительно хороша! – прибавил он тотчас же с жаром. На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, по-видимому темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна… [Там же: 27].