Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Приведенный в оцепенение Настасьей Филипповной в образе Медузы Рогожин скрежещет и захлебывается, силясь выразить единственную мысль. Хотя усеченные обрывки его речи сами по себе могут показаться довольно незначительными, их связь с более высокими уровнями смысла – «правда», «конец», «ответишь» – говорит о том, что Настасья Филипповна не только будоражит окружающих, но и вмешивается в способность языка достичь связного изложения истины.

Эта встреча с Рогожиным представляет собой лишь кратковременное противостояние визуального и вербального; кратковременное, потому что Рогожин оказывается совсем не равным Настасье Филипповне, а движется, «притягиваясь к ней, как к магниту» [Там же: 96]. В конце концов на кульминационных именинах, завершающих первую часть, Рогожин уступает ее образу.

Робко и потерянно смотрел он несколько секунд, не отводя глаз, на Настасью Филипповну. <…> Затем стал, ни слова не говоря и опустив руки, как бы ожидая своего приговора. Костюм его был совершенно давешний, кроме совсем нового шелкового шарфа на шее, ярко-зеленого с красным, с огромною бриллиантовою булавкой, изображавшею жука, и массивного бриллиантового перстня на грязном пальце правой руки [Там же: 135].

Продолжительный взгляд Рогожина на Настасью Филипповну превращает его в немой эстетический объект, разноцветный и украшенный драгоценностями. На нем даже булавка в форме жука, произведение изобразительного искусства в виде живого объекта[215]. И как бы подчеркивая торжество визуального в этот момент, рассказчик отмечает, что «Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд» [Там же: 146]. Пронзительный взгляд Рогожина и его неподвижность – «похож был на каменного истукана», утверждает рассказчик, повторяя свое предыдущее описание Мышкина, – обезоружат Мышкина во время их посещения дома Рогожина во второй части [Там же: 170]. Подчеркивая перенос визуального воздействия Настасьи Филипповны на Рогожина, этот же взгляд будет преследовать и Мышкина во время его эпилептического припадка и будет снова появляться в различные неподходящие моменты на протяжении всей остальной части романа.

Влияние такого рода визуальности на язык – то, что я называю эффектом Медузы – проявляется и в реакции Мышкина на фотографическое изображение Настасьи Филипповны. В данном случае и Мышкин, и рассказчик кажутся если не косноязычными, то совершенно определенно неуверенными.

Ему как бы хотелось разгадать что-то, скрывавшееся в этом лице и поразившее его давеча. Давешнее впечатление почти не оставляло его, и теперь он спешил как бы что-то вновь проверить. Это необыкновенное по своей красоте и еще по чему-то лицо сильнее еще поразило его теперь. Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз; странная красота! (курсив мой. – М. Б.) [Там же: 68].