Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Робин Фойер Миллер отметила «неуверенность этого фрагмента», показывая, как замешательство Мышкина раскрывает нерешительность самого Достоевского в том, как полно и прямо выразить свои идеи посредством какого-то одного конкретного способа повествования [Miller 1981:104–105]. По ее мнению, это расплывчатое повествование не представляет собой неудачу в выражении, а позволяет исследовать способность слов обманывать, одновременно представляя, в конечном итоге, комбинацию нескольких способов повествования как единственное средство достижения истины в выражении [Там же: 230]. Однако в парадигме Миллер есть также место межхудожественному и осознанному эстетическому измерению. Когда Мышкин (и Достоевский) смотрят на фотографию Настасьи Филипповны, их способность выразить словами аспекты ее героини серьезно подрывается. Определенные атрибуты становятся пугающе неопределенными. Возникают неясности. Как позже Рогожин, они становятся немыми, или по крайней мере относительно непоследовательными в своей попытке «разгадать» это изображение. Несколькими строками позже Аделаида предложит многократно повторенное объяснение губительного влияния фотографии. «Такая красота – сила, – говорит она, – с этакою красотой можно мир перевернуть!» [Достоевский 1972–1990, 8: 69].

Эта сила визуальна по своей природе и представляет собой озабоченность реалистического романа способностью повествования преодолевать ошеломляющее бездействие визуального – эффекта Медузы. И таким образом, если мы вернемся к письменному столу Гани, мы увидим, что, когда он бросает фотографию на стол, это попытка повествования переместить изображение из прямолинейной визуальности в область вербального. Как только фотография оказывается в безопасности на столе, Достоевскому наконец удается вызвать в роман саму Настасью Филипповну; однако она по-прежнему сохраняет силу своих визуальных ассоциаций. Еще не став завершенным образом, она терроризирует текст своей способностью оглушать, шокировать и усмирять. Сможет ли Мышкин достаточно оправиться, чтобы преобразить ее в трансцендентный образ, можно ли исправить мир с помощью ее красоты – это, конечно, является одним из наиболее острых вопросов романа. Но прежде чем попытаться дать ответ на него, важно отметить, что Настасья Филипповна – это не только Медуза: в действительности она обретает свою власть в качестве визуальной силы благодаря множеству культурных ассоциаций, выходящих за рамки мифологического. И чтобы понять, почему Достоевский, отвечая на угрозу визуального, не опровергнул его совершенно, необходимо для начала рассмотреть эти дополнительные источники – источники, и одновременно ожидаемые, и, в особенности для реалистического романа, не совсем.

Спиритическая фотография

Хотя может показаться, что фотографическое изображение полностью воплощает образ Настасьи Филипповны, рассказчик в романе «Идиот» также предлагает краткую историю ее жизни до появления знаменитой фотографии. Осиротев в возрасте шести лет, маленькая Настя попала на воспитание к богатому местному помещику, Афанасию Тоцкому, который поддерживал ее материально, но также положил начало безнравственным поступкам, которые приведут к ее гибели. Именно слух о предстоящей женитьбе Тоцкого в итоге хоронит девочку-жертву и порождает новое существо – мстительную падшую женщину. Хотя социальное падение проявляется в ее жутком взгляде, последующее предательство Настасьи Филипповны ускоряет ее физическое преображение из ребенка-жертвы в прекрасную, но пугающую социальную парию.

Трудно было вообразить себе, до какой степени не походила эта новая Настасья Филипповна на прежнюю лицом. Прежде это была только очень хорошенькая девочка, а теперь… <…> Он [Тоцкий. – М. Б.] припоминал, впрочем, и прежде мгновения, когда иногда странные мысли приходили ему при взгляде, например, на эти глаза: как бы предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот взгляд глядел – точно задавал загадку. В последние два года он часто удивлялся изменению цвета лица Настасьи Филипповны: она становилась ужасно бледна и – странно – даже хорошела от этого [Достоевский 1972–1990,8: 38].